Читаем Двор онлайн бесплатно

Пасмурным мартовским вечером Саша потерялся в улицах. Он ничего почти не видел, ему было очень плохо, он прошел мимо знакомых зданий, деревьев и фонарей – и вышел к незнакомым.

Потом прошел под аркой, на которой крошился прошлогодний плющ, оказался в закрытом со всех сторон дворе, где не было ни машин, ни людей – уже пришла ночь. Один фонарь светил оранжевым, но и без него было бы светло.

Саша, задыхаясь от тоски, посмотрел на синеватую вату облаков. Вата дышала, как океан. Саше стало легче, он сел на зеленую скамейку и задремал, измотанный пятичасовой ходьбой. Ему снились высокие микрорайоны, детские площадки, белый свет в руках сестры. Орали рты динамиков. Перед ним крутилась на вертеле новостная лента, он кидал к ее ногам свое сердце, потом снова ставил его на место и снова вырывал… Так было всю ночь, потом его выкинули из клуба и он проснулся.

Светало. Облака ушли. Саша обнаружил себя на той же скамейке у стены цвета грязного кофе. Ему было холодно. Тогда он встал и попрыгал на одной ноге, выскочил под солнечные лучи и осмотрелся: это был квадратный двор с одним выходом. Саше показалось, что он вошел вчера с другой стороны. Дома, составляющие двор, были не выше четырех этажей. Посередине стояла беседка и росли деревья с широкими кронами. Машина здесь даже и не могла бы проехать.

Саша потянулся за телефоном, но вспомнил, что выбросил его в реку. Он уже оправился от вчерашнего потрясения, и только недоумевал.

Через минуту он бы опомнился окончательно, прошел бы в арку и нашел бы дорогу домой, но дверь одного из подъездов открылась. Скрип.

Вышла девушка, совсем молодая, лет девятнадцати, может. Русые волосы были собраны в аккуратный пучок, она носила белое платье с цветами и серьги с аквамарином, двигалась аккуратно и даже ласково, у нее были белые маленькие руки, она не красила ногти, она была стройная и красивая – Саша удивился, он таких почти не видел.

Девушка тоже удивилась. В это время здесь обычно никого не было. Через десять минут должен был пройти Учитель, он всегда рано поднимался и шел гулять. Но в шесть еще никого не было, а Саша стоял и смотрел, и молчал.

Она серьезно спросила:

– Вы чего тут?

Саша не знал, с чего начать.

– Я… Я заблудился.

Красавица наклонила слегка голову и внимательно посмотрела на Сашу.

Это был худой человечек с некрасивым пористым лицом. Он носил старую черную куртку, сутулился, а глаза у него были большие и слегка затуманенные, но не злые и не пустые. Челюсть его чуть выпирала вперед, он будто бы был постоянно испуган и смущен чем-то. Саша болел душой и телом.

Девушка строго спросила:

– Как вас зовут, молодой человек?

Саша не заметил, что ее бирюзовые глаза смеялись. Он вообще боялся смотреть людям в глаза. Почти прошептал:

– Саша…

– Понятно.

– А вас?..

– Мария.

Она прошла в беседку, включила самовар в розетку и села за стол. Потом потянулась, и в свете солнца ее платье было золотым, и Саша в этот момент почти влюбился, а точно не влюбился потому, что не позволил бы себе этого. Она вдруг посмотрела на Сашу и сказала с улыбкой:

– Идите сюда, будем чай пить.

Он подошел, сел напротив нее, ему было очень неловко. Она все улыбалась. Закипел самовар. Мария выключила его, насыпала в чашки листовой чай, потом залила кипятком и накрыла их полотенцем. Тут была еще и третья чашка. Саша все думал, о чем спросить: о том, что самовар электрический, или о третьей чашке? Мария сказала:

– Да, электрический, раньше был настоящий. А Лев Васильевич сейчас подойдет, не сомневайтесь…

Саша опешил.

– Как же вы узнали, что я хочу спросить?

Он осмелился посмотреть на нее. Мария засмеялась.

– По вам все понятно: вы что подумаете, о том и молчите.

Она смеялась, из глаз ее бирюзовых лился свет, и сама она была в свету, потому что солнце обнимало весь двор, и беседку, и Саша влюбился, точно влюбился… Тут скрипнули двери. Мария встрепенулась, засуетилась. К беседке шел человек мрачной наружности. У него были усталые,

черные почти глаза, а движения все были медвежьими, тяжелыми, и походка такой же. Он был, однако, молод.

Зашел в беседку. Саша понял, что это высокий и наверняка сильный человек. Солнце на нем гасло.

Он тяжело дышал, очень задыхался. Мария усадила его за стол, что-то защебетала, подвинула к нему чашку. Человек тяжело вздохнул, жестом заставил девушку сесть и сказал:

– Смотрите.

И Саша увидел:

Почки на деревьях,

Летящего воробья,

Пар над чашками,

Глаза Марии,

Рассветную зарю,

Солнце, бегущее по равнинам стола.

И многое еще…

Когда он опомнился, то увидел, что человек уже пьет из чашки большими глотками, а Мария внимательно и тревожно смотрит на него, будто бы он нуждается в помощи и в любой момент может умереть.

Человек допил чай и вдруг протянул Саше руку.

– Лев.

– С-саша…

Этим Лев Васильевич ограничился. Когда Саша жал ему руку, то на секунду посмотрел в его глаза. Они были бы добрыми, если бы не было в них волчьей привычки хорошего, но измученного человека.

Звенела ложка. Мария размешивала сахар. Она посмотрела на Льва и произнесла с гордостью:

– Лев Васильевич – учитель…

– Дворовый. Дворовый учитель без диплома.

– Зато тебя дети любят.

– Десять человек. Мог бы больше.

– Да и это благо.

Мария взглянула на Сашу.

– Вы не поняли?

Саша пожал плечами.

– Хорошо. Смотрите, Александр, Лев знает литературу лучше всех в этом городе…

Лев хмыкнул. Мария бросила на него гневный взгляд, но он даже не посмотрел на нее – его черные глаза смотрели в пустоту, лицо напоминало больше маску.

– Это мое мнение. Я считаю Льва Васильевича гением в учительском деле… Но диплома у него нет. Поэтому он учит детей во дворе, потому что мы тут все друг друга знаем… Вот.

Она закончила, отвернулась от Льва и стала наблюдать за воробьями. Птицы уже давно пели, шума машин еще почти не было слышно, особенно здесь, далеко от центра…

Саша попытался отпить из чашки, но было еще очень горячо. Учитель чай уже выпил. Саша спросил о другом:

– А почему же нет диплома?

– Потому что много спорил. Приглашаю тебя, кстати, к себе. Ты неплохой.

Лев улыбнулся, поднялся из-за стола и ушел в арку.

Саша посмотрел на Марию. Спросил:

– Почему он так? И что это значит?

Девушка отпила из чашки и пожала плечами.

– Невыносимая тяжесть русского ума, наверное. А раз вы приглашены, то добро пожаловать.

***

Саша поселился в комнатах бабушки Нины, на том же самом этаже, где жили Лев и Мария. Это были удивительные люди, жильцы этого двора. Таких Саша почти и не встречал в своей жизни, и постоянно теперь удивлялся. Впрочем, прошло уже две недели с того самого утра.

Бабушка Нина очень вкусно готовила, на кухне ее висели пучками травы, стояли на полках банками соленья, в резных ларцах прятались камни, цепочки, карты, порошки и колбочки. Она учила дворовых девчонок вышивать, вязать, рукодельничать, иногда играла и пела романсы, и мальчишки даже шутили: "баба Нина с пианино". Ее пианино было добротным, из красного дерева невесть когда сколоченным, и бабушка всегда хвасталась, что все нотки на месте. У бабушки были добрые, черные почти глаза, седые, но пышные волосы, еще она носила длинные черные платья. Саша крайне удивлялся тому, что в этом дворе все семьи, все люди друг друга знали, отщепенцев не было, и даже Лев, удивительно мрачный по утрам и поздним вечерам, хорошо общался со всеми и не прятал своего сердца. Детей во дворе было двадцать, включая совсем маленьких и почти уже взрослых. Степень родительского доверия поражала. За ребятами, казалось, никто не следил.

Но из окон всегда смотрели сердобольные бабушки, дети постарше, реже – родители. Никто толком не мог объяснить, откуда в критические моменты появлялась Мария. Не раз она разнимала дерущихся, спасала падающих, утешала рыдающих. Часто ее и детей можно было увидеть в беседке. Там она читала вслух, и в эти моменты была, по мнению Саши, красивее всего.

Лев Васильевич учил детей читать и писать, думать, понимать мир. Его любили, но из уважения боялись. Он никогда не повышал голос, никогда не говорил резко и грубо, но всех провинившихся в том или ином деле ребят всегда отводили к нему их суровые отцы или расстроенные матери. Лев знал, что такое Слово и умел влиять.

Мария была намного добрее. Дети ласково называли ее сестричкой, Мариночкой, Машенькой. Она никогда не возражала. Только смеялась:

– Что мне имя мое? Разве я без других есть?

Помимо бабушек, дедушек и детей были еще и взрослые: люди все рабочие. Утром они проходили в арку, вечером возвращались, уставшие, но довольные. Их провожали и встречали дети, без разницы, свои или чужие. Нередко детям приносили дыни, арбузы, фрукты или ягоды, раскладывали это все в беседке и шли отдыхать в квартиры… Сейчас теплело, стали выходить на балконы. Лев Васильевич иногда в беседке играл на гитаре и пел с Марией старые и новые песни. Саша таких никогда не слышал, или слышал, но совершенно случайно, секунд десять, потом выключал аудиозапись и включал кого-то еще, посовременней. Он, впрочем, не был виноват, что его вкус сформировался в четырнадцать лет весьма никудышным образом.

На эти концерты сходилась добрая половина двора. Голоса у Льва и Марии были чудесными, и прекрасно друг друга дополняли. Звучала музыка, лишенная злобы, это были песни, отражающие мир, а не человека, песни, имеющие одну общую идею, и ничего более. Этой идеей была любовь, вроде любви к полевым цветам или майскому небу, или к медной нитке паутинки или к изменчивой тени кроны дерева, или даже к человеку…

А в Сашином микрорайоне все было не так. В своей двадцатиэтажке он не знал даже и соседей по этажу. Их, впрочем, было очень хорошо слышно сквозь тонкие картонные стены. Иногда по ночам он слышал крики и стоны. Тогда обычно долго не мог уснуть, и смотрел в окно, где были подъемные краны и высотки. Если совсем мучила бессонница, он листал новости, и информация сплошным потоком вливалась в него. Потом уже засыпал, и снилась какая-то дрянь, и хотелось покоя, но его не было, а утром из-за стены были звуки каких-то видео и клипов, которые смотрела сестра. Сестра любила поток, ей нравилось знать всё. Поэтому она ничего не знала. Часто посмеивалась над Сашей, который пытался ей что-то посоветовать или чем-то помочь. Обычно в такие моменты он срывался, весь дрожал от злобы и непонимания, его рот открывался, и слабым, битым голосом он обвинял ее во всем, она снимала видео и смеялась, у него было смешное лицо. Света была на год старше брата. В квартире кроме них еще жила мать. Отец умер. Сашу не искали.

Сейчас он помогал бабушке Нине. Помог провести генеральную уборку, помыл окна, научился готовить борщ. Еще Саша рассказывал старушке об увлечениях и занятиях своего поколения. Его удивило, что не только бабушка Нина, но и Мария, и Лев, и даже дети относятся к современным технологиям с неприязнью.

В один из дней, когда барабанил по окнам первый апрельский дождь, теплый и нежный, Саша и Лев Васильевич сидели на одной из кухонь.

– Почему так?

– Потому что в одном светящемся прямоугольнике больше, чем в библиотеке. Больше, чем на кладбище. Больше, чем на помойке. Это нельзя контролировать. Я научил всех, чтобы и не касались.

– Разве это правильно?

– Ты мне сам рассказывал про сестру.

Саша посмотрел в окно, на дождевые капли, на молодые листочки, на плачущее от счастья небо, и понял, что ему наконец-то хорошо. Он изменился за последнее время. Стал улыбаться. Перестал сутулиться. Учитель как-то раз сказал: “внешнее и внутреннее связаны”. Саша поверил.

Ему действительно было легче. Он улыбнулся учителю.

– Потому и хорошо, что нет у тебя ничего, кроме мира и мыслей. Чистых. Ты со мной говоришь, с Марией… Не с проекцией, а с сутью. И никаких тебе пустот. Только жизнь.

– Как ты читаешь мысли?

– Я учитель литературы.

Помолчали. Вскипел чайник. Пришла Мария, разлила кипяток по чашкам. Стали пить. Саша заметил, что все еще не включили свет, и кухня Льва была так ласково пасмурна, так тонко грустна с этими старыми шкафчиками и белой скатертью, что хотелось отсюда не уходить.

На столе было два куска брусничного пирога от бабушки Нины. Один Лев отдал Саше, другой разделил пополам между собой и Марией. Саша хотел предложить разрезать по-другому, но Лев остановил его мягким движением руки.

– Ты молодой и слабый, тебе сила нужна, ешь. Мария моя следит за фигурой, и я только потому вообще ем. Мне много не нужно.

Саша вдруг понял, что Мария для Льва Васильевича не сестра и не дочка. Он даже не мог себе позволить каких-то надежд на более чем дружеское с ней общение, но теперь совсем расстроился.

Лев был достаточно деликатен, чтобы не обращать на это внимание. Продолжил тему:

– Пирог вкусный, спору нет, но потому здесь всего два куска, а не десять: от десяти было бы дурно. Так же и со знанием. Лишнее знание выедает мозг и мучит нервы, поэтому я читаю только настоящие книги, слушаю только диски или пластинки, говорю только вживую. Мне, Саша, удивительно ясно и просто днем.

– А ночью? А по утрам? Ты очень мрачный в это время.

Лев поднялся и вышел.

Темнело.

Хлопнула входная дверь.

Мария вздохнула. Долила из чайника в чашки. Посмотрела с укором на Сашу. В этот вечер она была одета в черное платье в белый горошек, а волосы распустила. И была очень красива.

– Саша, ну зачем же вы спросили?

– Я все же хотел бы знать… Я ему многое рассказал о себе.

– Он не любит о своих проблемах.

– Проблемы по ночам? У Льва Васильевича?

Мария посмотрела в глаза Саше. Отвела глаза. Нехотя ответила:

– Ему снятся кошмары.

После поднялась и тоже вышла. Из окна Саша видел, что она прошла сквозь арку, сквозь ту самую, куда каждое утро пропадал Лев Васильевич, и в которую уже две недели не проходил Саша. Мир внутри двора был, как ни странно, намного больше, чем внешний. До того у Саши была только квартира с голыми стенами в новостройке, пуповина к университету из двух автобусов и унылое здание с потерянными людьми.

Саше вспомнилось это. Потом он вдруг подорвался и, спустившись, побежал к арке, за Марией и Львом. Но по дороге его окликнули.

То был Гришка, заика. У него всегда слезились глаза и был насморк. Он кормил всех дворовых кошек, которых было по числу детей – чуть больше десяти, с приходящими с других мест. Гриша носил всегда бордовый свитер, а поверх него, если было холодно, плотную кожаную куртку, которой было очень много лет… Он сутулился, был низенький, и смотрел всегда так ласково, что хотелось либо расплакаться, либо убежать, потому что не могло быть, чтобы на человека так хорошо смотрели.

– С-саша! П-помоги надеть ошейник! П-п-пожалуйста!