Читаем Двоюродные братья онлайн бесплатно

И. Рабин — рабочий, наборщик. Он начал свою литературную деятельность на страницах еврейской коммунистической прессы. Он — настоящее дитя Октября, но несмотря на его молодость, в нем сконцентрированы большой жизненный опыт и знание быта еврейских рабочих. Ко всему этому он обладает безусловным художественным чутьем.

Рабин нам дал целый ряд характерных типов еврейских рабочих и особенно интеллигенции, которая примыкала к ним в качестве представителей различных еврейских «социалистических» партий, кроме того ему очень хорошо удалось синтезировать и художественно оформить распад еврейского рабочего движения во всех его партийных оттенках..

«Извилистые пути», а главным образом «Двоюродные братья» — это два больших произведения, которые дают богатую художественную картину Бунда, в его последней стадии, в его деградации, когда коммунистические идеи стали усиленно проникать в его среду. Оба эти произведения, дополняющие друг друга, представляют собой художественный памфлет на Бунд и на все еврейское мелкобуржуазное движение.

Когда читаешь «Извилистые пути» и «Двоюродные братья», становится понятным, почему нам, коммунистам, пришлось вести отчаянную войну с бундизмом, как с реакционной мелкобуржуазной идеологией. Рабин в целом ряде художественных образов показывает нам, как этот бундизм внедряется в психологию мелкобуржуазных еврейских масс, как опасна знаменитая бундовская традиция, потому что она исходит не от сознания, а от идеализированной романтики, от реакционной ортодоксальности. Вот Рабин рассказывает нам о переживаниях одной работницы, члена Бунда, когда она видит тяжелое положение Бунда при успешном наступлении коммунистических идей: «Она совсем не хотела разобраться, кто прав и кто виноват, она только поняла, что необходимо спасти Бунд, что нельзя допустить, чтобы все разошлись поодиночке. Она  может согласиться на все, на все, но Бунд «должен остаться Бундом» (разрядка везде наша.— Б. О.). Здесь какой-то дикий, въевшийся, как ржавчина, фанатизм, политическая слепота.

Рисуя почти религиозный фанатизм бундовской массы, Рабин в то же время дает нам в ярких художественных красках всю внутреннюю гниль Бунда, те фашистские ростки, которые уже тогда (это относится к 1918 г.) прорастали у Бунда. Рабин показывает нам в метких штрихах всю бундовскую пошлость, его внутреннее ничтожество и мелочность. Вся деятельность Бунда выражается в... открытии столовой дешевых обедов для безработных, вокруг которой некоторые «руководители» вершат неплохие делишки. И вот здесь идет «революционная» борьба между Бундом и другими «социалистическими» партиями за... лишнее место в правлении столовой. Но кроме обладания «революционными позициями» в столовой, Бунд имеет еще одну священную обязанность — борьбу с сионизмом. Кульминационным пунктом борьбы является своеобразный дуэт двух гимнов: сионистического и бундовского. И та партия считается победительницей, чей гимн слышится громче. Но если победу той или иной стороны, на оснований крепких «классовых» глоток, не удается установить, то обе «армии» высыпают на улицу, занимают два противоположных угла, стоят друг против друга, как разъяренные петухи. Каждая из них ждет, чтобы противник раньше ушел. И для того, чтобы исчерпать все нутро этой «борьбы», Рабин добавляет: «Наконец представители приняли компромиссное решение: оба угла одновременно расходятся».

Но не только комическую сторону бундовской «борьбы» рисует нам Рабин. Он также вскрывает весь ее иезуитский характер, особенно по отношению к «неспокойным» элементам, появляющимся в Бунде, он нам показывает всю его предательскую роль, когда идет речь о защите Совета рабочих депутатов от белополяков.

Всю пошлость, всю меньшевистскую сущность Бунда Рабин дал в правдивых, простых реалистических тонах. Именно поэтому получается такое отвратительное, гадкое лицо бывшей в свое время, правда, уже очень отдаленное, революционной партии.

Произведения Рабина имеют не только политическое значение. Рабин — один из лучших еврейских прозаиков, которому удалось дать образец нового реализма.

Рабин вынашивает тип до конца: Илья, Лондон, Лия, Малка, удивительная фигура Лейб-Иоселя из «Двоюродных братьев» — все это художественно завершенные образы.

Рабин обладает довольно богатым, а главное своеобразным юмором.

Но повесть «Двоюродные братья» страдает и некоторыми недостатками, местами ослабляющими художественную ценность произведения. Во-первых, рабочий типаж, несмотря на то, что. Рабин дал его довольно живо, все-таки по художественной цельности уступает обрисованной им интеллигенции. Если сравнить хотя бы только Илью и Шию, то сразу станет заметной эта разница. Во-вторых, Рабину не всегда удается развить и архитектурно построить сюжет. Кроме того у него изобилие типов и ситуаций, которые в развертывании сюжета актуального значения не имеют. Это, понятно, от молодости автора, от некоторой еще неуверенности.

В повести «Двоюродные братья» есть ряд мест, в идеологическом отношении невыдержанных. Рабин односторонне рисует польских рабочих. По Рабину выходит, что все они принадлежат к ППС и все они почти постоянно проводят время в пивной. Польские рабочие у него не взяты органически в революционных ситуациях, а там, где он их сталкивает с революцией, они выходят у него очень бледными.

Вызывает недоумение эпизод с вечеринкой у Лейб-Иоселя, на которой присутствовала даже такая преданная коммунистка, как Малка. И все это происходит тогда, когда воздух накален, когда земля горит под ногами. Это звучит фальшиво.

Еще более непонятна вся «вторая половина истории» с Брахманом. Первая половина — его сионистическая формация — нарисована прекрасно. Неполностью оправдан, но все-таки сносен его переход к большевикам, но абсолютно непонятно, откуда набралось столько храбрости у этого полусентиментального, полуавантюристического типа, чтобы выдвинуть вопрос о самоубийстве, когда Советы окружены белополяками.

Эти недостатки все же не ослабляют общую художественную ценность произведений Рабина. Повесть «Двоюродные братья» является большой победой еврейской пролетарской литературы.

Б. М. Оршанский.

Откуда прибыл юн. в этот большой город, никто не знал. Звали его реб Элие-Шие. Жена его открыла мучную торговлю, а он сидел в синагоге и изучал талмуд. Но дела шли плохо, денег было мало, а муки еще меньше; соседи-торговцы же проклинали.

Потом умерла жена. Знакомые обвинили в ее смерти торговцев, которые ядом проклятий якобы извели женщину. Сам реб Элие-Шие не склонен был взваливать вину на соседей-лавочников, ибо умерла жена как раз в ту пору, когда лавчонка окончательно опустела. Умерла она, оставив двух дочерей-невест, но без женихов и без приданого.

После смерти жены в лавку сел сам реб Элие-Шие. Из жалости ему дали в долг два мешка муки, из жалости же ему не мешали торговать. Но обманывать, как это делали все торговцы, он не умел, так что не смог заплатить и за эти два мешка, к тому же он задолжал еще на похороны жены, и Элие-Шие решил послать своих дочерей работать на папиросную фабрику.

Первое время дочери приносили с фабрики по восьми пятиалтынных в неделю, а затем... привели женихов. Как это водится у людей, раньше вышла замуж старшая дочь. Ее муж остался работать на фабрике, а она перебралась в мучную торговлю отца. К муке она присоединила масло, сахар, сельди.

Потом вышла замуж вторая дочь и осталась работать на фабрике.

В год смерти отца обе сестры родили мальчуганов и разделили дедушкино имя: старшая дочь назвала своего сына Элие, младшая — Шие.

Обе сестры тогда уже затаили взаимную обиду. Укачивая мальчика, младшая рассказывала ему сказку о плохой тетке, захватившей торговлю.

Однажды обе сестры встретились на главной улице. Было это в канун субботы, сестры возвращались с базара. Старшая несла большую щуку, несла так, чтобы все видели эту щуку, как велика она, как свежа и дорога. Задрав голову, старшая тяжело и твердо ступала, стуча башмаками, и все обращали внимание и на нее, и на щуку.

Младшая застыдилась и покраснела. Ей казалось, что все видят в ее кошелке мелкую рыбешку, годную только на галушки! Едва коснувшись кошелками, сестры разошлись каждая в свою сторону. С той самой встречи сестры больше не видались и не показывали друг другу своих сыновей. Изо дня в день возрастала их злоба.

Потом сестры умерли. В городе говорили о фамильном пороке, который помешал женщинам этой семьи дожить до «своих» лет.

Тогда только двоюродные братья познакомились и стали друзьями.

Серые глаза у товарища Ильи, серые и беспокойные на солнце, а в тени, или в дни, когда солнца нет, глаза у него темные, карие, и через очки, со шлифованными четырехугольными стеклышками, они кажутся трепещущими огоньками. То, что глаза его на солнце серы, а в те дни, когда солнце — потухшая и остывшая печь, кажутся мерцающими огоньками, первой заметила его жена.

Теперь по утрам она продает газеты на широком проспекте главной улицы, выкликая новости и происшествия.

Иногда вставало воспоминание: поле, глубокая трава и час полуденного зноя, и над полем, над ними рассыпалась золотая копна волос. Он был молод и не носил очков. Она была тогда моложе и любила его. Из лесу плыл запах смолы, воздух был напоен этой смолой, оседавшей в глубокой траве, где они оба лежали и где она полчаса тому назад стала его женой.

Он лежал сытый и ленивый, с прищуренными глазами, греясь на солнце. Она придвинулась и вдруг сказала:

— Серые глаза! у тебя серые глаза, Илья! А я думала черные!

Это ее огорчило, и она подняла лицо к солнцу. Она теперь смотрела только на его брови,— густые, суровые брови.

Он устал или зол, — в этом она не могла разобраться. Она задумчиво молчала и неожиданно для себя спросила, устремив взор к лесу:

— Илья, ты меня действительно любишь?

Она не расслышала его ответа, возможно он вовсе не ответил. Потянулся, зевнул и, поднимаясь, сказал:

— Айда домой! У меня еще сегодня собрание.

Возвращались через поле, лес, и накаленные улицы города, и она чувствовала тяжесть в ногах и беспокойную дрожь.

В ту пору он был заготовщиком, а она переплетчицей, товарищи называли его Эли, а она — Илья. Теперь уже все называли его Ильей. Очки он носит с четырехугольными стеклышками и одет, как иностранец. В 1906 году, желая повидать свет и отвлечь от себя внимание полиции, он совместно с другими бежал за границу. Теперь он возвратился в старый город не то из Берлина, не то из Женевы и снова начал работать в бундовском комитете. Он руководит забастовками, он ведет переговоры с хозяевами.

Жена продает газеты, а дети бегают за ней по улице; каждого подзывает она к себе, вытирает ему нос и гонит домой. Но детям гораздо веселее на улице бежать за матерью и, подражая ей, выкрикивать новости.

К тому же теперь война.

Половина Польши уже истоптана немецким сапогом. Городские улицы набиты военными, городские дома заняты госпиталями. Из городов и местечек прибывают беженцы, а с фронта текут новости: тысячи немцев взяты в плен, немцы просят мира.

Кто-то с усмешкой в усах спросил:

— Кто же там остался, чтобы просить мира?

— Что значит?

— Что значит? Если число пленных, которых берут газеты, Не только больше немецкой армии, но и всего немецкого населения, тогда, я спрашиваю, кто же там остался, чтобы просить мира?

Никто не знает, от кого исходят слухи, но Илье все это нравится, он сам непрочь передать всякие истории, и все уверены, что он — их автор. И он, Илья, доволен, что этим его выделяют, он чувствует, что становится солиднее, значительнее, ибо в нем таится желание выделиться среди людей. Ему необходимы люди, и когда он находится в обществе, то ощущает большую, тёплую радость.

На старой железной кровати, носящей следы краски, валяется он до полудня. Встав, поедает завтрак, Который приготовила ему жена, но завтрак ему не нравится, и он недоволен... Потом идет к жене за газетой. Свою газету он получает бесплатно, но чего-то ждет.

— Мадам,— говорит он серьезно, — я дал вам пять десять копеек.

— Вы ошибаетесь, мой господин, — отвечает жена.

Но он не уходит; тогда она тихо и язвительно добавляет:

— Пропади ты с головой. Двадцати копеек тебе недостаточно на папиросы? Кто тебя обязан содержать? Детям ли на молоко, или тебя баловать деньгами... Уйди отсюда, я подниму скандал.

— Зато я завтра не возьму.

Она отворачивается и кричит изо всех сил:

— Сегодняшняя газета... 10000 пленных немцев!

Долго крики эти разносятся по воздуху, Илья же спешит в рабочую столовую. Там все знают его. Он получает свой бесплатный обед безработного и рассказывает за обедом о своих путешествиях за границу.

Он всегда начинает так:

— В Западной Европе... В каком-нибудь Берлине или Женеве немножко иначе, чем здесь, но, между нами говоря, я там себя сразу же почувствовал, как дома...

Люди входят и выходят. За столиками оживленно разговаривают. Стучат ложки и тарелки. В окна врываются снопы света.

Илья унесен куда-то своей фантазией. Вскоре ему становится ясно, что он сам не знает, чем закончить свой занимательный рассказ, но он верит в рассказанное и рад и доволен, что люди напряженно слушают его, тогда он ссылается на товарища, с которым действительно происходило нечто подобное.

— С Мейером это приключилось, — говорит он.

Иногда случается, что этот самый Мейер присутствует, к нему обращаются:

— Мейер, Мейер, иди-ка на минуточку...

Но Мейер в недоумении; Илья же, выпуская изо рта клубы густого дыма, говорит громко и шутливо:

— Вот балда! Ты же мне сам рассказывал... ха-ха-ха! Что у тебя за голова, Меерка? У тебя голова не на месте.

Все смеются и все соглашаются.

Сегодня Илья, как всегда, забавлял всех рассказами. По лицам слушателей скользила улыбка. Но кто-то подошел к Илье, положил ему на плечо руку и сказал:

— Илья, на два слова.

Вскоре Илья возвратился, торопливо доел обед, потом стал посреди комнаты и крикнул звонким тенором:

— Кто даст хорошую папиросу?

Получив папиросу, он закуривает, глубоко и вкусно затягивается дымом и обращается к кому-то:

— Ну, а теперь за работу.

— За какую работу?

— У Элиньки Зальцмана маленькую забастовку устроить.

На улице, наедине с собою, он чувствует себя связанным, ему нехватает товарищей, перед которыми он может рисоваться. Промелькнувшая мысль сжимает голову: надо немного подумать о себе, чего он бродит бездельником, ведь у него трое детей и жена... Но он отгоняет эту мысль.

Он начинает думать о забастовке, о том, что надлежит ему предпринять, с чего начать.

Стоит конец лета. Первые листья — желтый вестник осени — беспокойно и грустно валятся на землю. Солнце, как непрощенный гость, слоняется по небу, не находя себе места.

На улицах бурное оживление: военные фуражки, погоны, красные кресты мелькают повсюду. Маршируют усталые, угрюмые солдаты. Беспокойство таится в морщинах озабоченных лиц. На Варшавской толкучке, где каждый мясник имеет палатку, а каждая торговка — лоток, тихо рождаются слухи. И весь рынок евреек заранее твердо решил:

— Наш Миколка обеднеет на один город.

— Дай бог... Когда же это будет, Сора, когда?