Читаем Двое в каюте онлайн бесплатно

Он сидел на гауптвахте вторые сутки и уже успел многое передумать. То бранил себя за норовистый характер, из-за которого не раз попадал в немилость старших, бранил не жалеючи, словно кого-то другого, постороннего. То был наедине с командиром подводной лодки, раскрывал перед ним душу, давал слово комсомольца никогда больше не оступаться. Выходило это убедительно и жалостливо. Капитан-лейтенант, растрогавшись, прощал ему все прежние грехи, говорил, что верит-будет матрос Ермолин настоящим человеком. В эти минуты лицо его становилось умильным, глаза улыбчивыми.

Но стоило вернуться к действительности, как снова настроение портилось. Ведь так дико все вышло! Не совладал с собой, выкинул глупый номер, ершился перед старшиной, будто маленький: «Почему все я?.. Не буду!.. Не хочу!» Капитан-лейтенант, конечно, вправе был осерчать. На, этот раз он ничего не расспрашивал, не укорял, не донимал наставлениями. Слова были резкими, но - что странно - не вызывали возражений;

- Трое суток ареста! Хватит, понянчились!.. Ермолин смотрел себе под ноги, но чувствовал, как жжет ему лицо взгляд командира. Даже сейчас снова вернулось к нему это неприятное чувство. Чтобы избавиться от него, он начал шагать из угла в угол.

И верно - думы сменились. Он попытался представить, чем занята сейчас команда лодки, как там обходятся без него, без трюмного машиниста Ермолина. Ему хотелось увидеть грустные, задумчивые лица, услышать слова сочувствия о себе, но не удавалось. Все были веселы, увлечены работой, никому не было до него дела. Ему стало обидно за их безучастное отношение к его судьбе.

Он сел на табурет и, поставив на колени локти, подпер голову руками. «Хорошо бы побывать сейчас дома, в Сосновке», - подумал он, и мысли перенеслись в родную северную деревню. Всплыла в памяти картина проводов.

…Рядом идет мать. Она предупредительно-нежная, говорит неторопливо, ласково:

- А ты не тоскуй, Саня. Послужишь с годик - на побывку командир отпустит. А то и я наведаюсь…

Он стыдится материнской нежности - сзади идут друзья и, наверно, слышат, как уговаривает его мать, хотя он и не думает печалиться. Наоборот, сердце полнится какой-то большой незнакомой радостью. Он едет на флот, будет военным моряком. Одна форма что значит!

В табунке друзей - та, что люба ему. Он знает: в ее грустных синих глазах наверняка стоят слезинки, готовые вот-вот скатиться по щекам на пыльную дорогу - только обернись он, взгляни на нее.

Мать, словно подслушав думу его, тихонько говорит:

- Тасе-то пиши, не забывай. Скучать она будет по тебе…

- Мама!-останавливает он.

Впереди на колхозной пролетке едет младший братишка Сани - Володя. Он не торопит лошадь, знает, что к поезду успеют.

Выходят за поскотину.

- Остановись, Вовка-а! - кричит мать Володе.

Настает время прощания. Ватага сразу становится шумной. Александр взволнованно глядит на друзей, улыбается…

Улыбка и сейчас скользнула по губам Ермолина. Он спохватился, будто сон стряхнул с себя: «Плакать надо, а ты!..»

Да, минул год, на исходе второй. Многие из его товарищей уже успели побывать в отпусках, а ему и заикнуться нельзя - заказана дорога на побывку к родным. Вот прибавилось еще одно - тяжелое - взыскание… Уснуть бы надолго-надолго, а пробудиться прежним, незапятнанным, без дурной славы, и начать бы всю службу сызнова, по-хорошему. Уж он сумел бы строгим быть к себе!

Опять лицо матери встало перед ним, и голос - добрый, родной - послышался будто наяву:

- Запомни, Саня: платье берегут снову, а честь - смолоду…

Мать в первый раз говорила с ним как со взрослым. Было это вскоре после смерти отца. Сане пришлось тогда оставить восьмой класс, идти на колхозные работы.

Ему сейчас вдруг стало жалко мать. Хлопотунья, труженица, вдова с тремя детьми - много ли знала в жизни радостей! А он еще добавил заботы, тупица, - писать ей даже перестал… Что она только не передумает теперь о нем! Вспомнит своего Саню - пригорюнится, всплакнет украдкой от Володи, от Галинки… Захотелось тотчас же написать матери, приласкать ее, до времени поседевшую, успокоить. А о чем писать? О том, что не заметил, как помаленьку растерял свою матросскую честь? Понапрасну растревожишь только. Если бы самому появиться дома - другое дело…

Принесли обед.

Матрос Огурцов, которого Ермолин почти не знал, подавая обед, заговорщически шепнул ему:

- К тебе мать приехала.

Ермолин с обидой в голосе огрызнулся:

- Еще что соврешь?

Огурцов не ожидал такой неблагодарности и уже равнодушно добавил:

- Не веришь - не надо. А я сам в проходной слышал, как она расспрашивала: «Родимый, скажи, как мне тутока разыскать свово сынка Александра Петровича Ермолина?»

Передавая слова матери, он так подделался под ее голос, что уже нельзя было не верить. У Ермолина побледнело лицо, задрожали губы.

Когда он снова остался один, на него нахлынуло отчаяние. Ребята, чего доброго, уже ляпнули матери - сидит, мол, ваш ненаглядный Саня на запоре… А старшина? Вряд ли упустил он такой удобный случай, чтобы не пожаловаться на непокорного подчиненного. Ермолин ясно представил, как Ржаницын изливает его матери свою накипевшую горечь: «И вырастили же вы, Наталья Никитична, такого поперечного сына. Просто сладу с ним нет. Своего непосредственного командира не слушается, грубит. Дело до большой неприятности дошло. Вам повидать его не терпится, а он, знаете, где коротает время?..» А вдруг ее провели прямо к капитан-лейтенанту?.. Росинки пота выступили на лбу Ермолина. Он рад бы не думать, пускай что будет, но догадки, одна мрачней другой, лезли в голову. Хоть бы не уехала обратно расстроенная, подождала бы… Еще почти двое суток… Как долго!..

Командиру подводной лодки Киселеву о приезде матери Ермолина доложил старшина 2 статьи Ржаницын.

- Ну, что ж, - сказал капитан-лейтенант, - договоритесь от моего имени с начальником караула, чтобы пропустили.

- К вам ее провести? - спросил старшина.

- Да.

- А Ермолина, товарищ капитан-лейтенант, по такому случаю… освободить бы до срока. - Голос Ржаницына вдруг .стал тихим и неуверенным.

- Не так-то просто это сделать. - Командир дотронулся кончиком карандаша до своих черных усов.- А что, пожалели?.. Его или мать?

- Знали бы вы, как ему тяжело сейчас!

- Уже успели сообщить?.. А матери?

- Ей про то ни слова. Я сказал, что сын занят пока.

- Зря вы хлопочете об Ермолине, старшина. Не вам ли он насолил своим поведением? Пускай поболит душа у него как следует. Верно, товарищ старший лейтенант? - обратился командир к молчаливо слушавшему этот разговор своему заместителю по политической части Сорокину.

Тот задумчиво произнес:

- Трудный случай…

Сорокин пришел на корабль из академии лишь месяц назад, но командир уже успел приметить в нем хорошую черту - умение разбираться в людях, вникать в их запросы, находить общий язык с матросами и старшинами. Заместитель был чуть старше командира возрастом, прошел рядовым флотскую службу, прихватил войны, за плечами у него, пожалуй, побольше житейского опыта, и командир лодки прислушивается к его мнению.

- А по-моему, Олег Арсеньевич, старшина прав, сказал замполит, когда Ржаницын вышел.

Командир насторожился:

- Думаете, следует освободить Ермолина?

- Думаю, следует. И еще бы дать увольнение дня на два.

- За какие такие заслуги поощрение? Не жирно ли? - Капитан-лейтенант резко поднялся с места.

Встал и старший лейтенант.

- Только ли поощрение? - спросил он. - Нет ли тут и своеобразного наказания?

- Хм… наказания?-По глазам командира было заметно, что слова заместителя заинтересовали его.

- Встреча с матерью… - словно собираясь читать стихи, нараспев произнес старший лейтенант. - Глубокий след, думаю, оставит она в душе матроса. Ермолин, верно, занозистый, но честный парень. Каково ему будет глядеть в глаза матери? Она, конечно, пустится в расспросы про то, как он живет, исправно ли служит, в ладу ли с товарищами, с командирами? Обязательно будет расспрашивать - она же советская мать! А ему отвечать надо. И чем она ласковей, внимательней будет с ним, тем горше ему: материнской ласки-то не заслужил он… Мне на месте Ермолина, признаюсь, не хотелось бы оказаться.

Командир провел рукой по своей темной шевелюре.

- Любопытно вы обернули все, - сказал он в раздумьи. - Что ж, попробуем…

Освободить матроса Ермолина с гауптвахты удалось лишь под вечер. Конечно, нехорошо было держать мать до его прихода. Поэтому капитан-лейтенант, побеседовав с Натальей Никитичной о том, как она добралась и где устроилась с жильем, попросил своего заместителя познакомить гостью с жизнью моряков.

Старший лейтенант показал Наталье Никитичне убранство казармы, комнату боевой славы части, сводил к причалу, где стояли подводные лодки. После этого она отправилась на отдых. Гостья была очень довольна вниманием к себе. О сыне ничего не расспрашивала, считала, что лучше сначала с самим поговорить. Тем более старший лейтенант пообещал вскоре прислать его к ней.

Когда Александра Ермолина вели к командиру лодки, одна неотвязная дума терзала провинившегося матроса: как же он при всех встретится с матерью?

Хотя матери в комнате командира и не оказалось, но прежняя оторопь все же не проходила.

- Вы знаете, что к вам приехала мать? - спросил капитан-лейтенант.

- Да, слышал, - робко, не своим голосом, как ему самому показалось, ответил Ермолин.

- Так вот, разрешаю вам на двое суток уволиться.

У Ермолина неожиданно вырвалось:

- Как же я… такой?..

- Какой «такой»? - в упор посмотрел командир.

Ермолин часто замигал:

- Вы же знаете, товарищ капитан-лейтенант…

Ему показалось, что командир собирается отчитывать его за проступок, а тот вздохнул и сказал с мягким укором:

- Эх, Ермолин, Ермолин! Боитесь матери на глаза показаться? Герой… Может, мне поведать ей обо всем? Или уж лучше сами покаетесь?.. Переодевайтесь - и живо. Мать заждалась, наверно…

Пока Ермолин пробирался на Солнечную улицу к дому номер двадцать, где у знакомой по вагону остановилась мать, пытался подобрать слова, которые он скажет при встрече с нею. Но ничего из этого не получалось: мешал не выходивший из головы недавний раз» говор с командиром лодки. Так он и ступил на крыльцо низенького одноэтажного домика, не готовый к встрече с матерью.

- Сано… Родимый…

- Мама!..

В этих первых словах матери и сына слышались и радость встречи, и тоска, жившая в их сердцах долгие месяцы разлуки. Наталья Никитична припала к его груди, счастливая и тихая. Слезы затуманили ей глаза. А он гладил широкой возмужавшей ладонью ее с проседью волосы и, растроганный, забыл все невзгоды. Ему было хорошо с нею, с ласковой, родной, словно вернулось к нему далекое босое детство.

- Ма-ма, - не найдя других слов, повторил он тише и нежней. Помолчал и спросил; - Как же ты надумала ехать в такую даль?

- Не было моей силушки больше,- ответила мать, не стыдясь своего признания, - заскучала, извелась вся… С лета ведь ни строчки не написал. Думала, уж не стряслось ли что. На море служба-то…

- Сообщили бы тогда, - глухо произнес Александр.

Она немного отшатнулась от него, смахнула с глаз тыльной стороной ладони слезу и посмотрела ясным взглядом.

- Какой ты у меня славный, - сказала она, любуясь им. - Вымахал-то как, гляди-ко…

А ему показалось, что мать стала меньше. «Совсем старенькая, - разглядывая морщины на ее обветренном лице, подумал он,- а ведь еще только-только перевалило за пятьдесят».

Александр снял бескозырку, положил на комод.

- Устал, поди-ко, за день-то? - глядя на осунувшееся лицо сына, сказала Наталья Никитична. - Отдохни, Саня.

- Да нет, не устал, - присаживаясь к столу, ответил он и невольно припомнил свои недавние переживания. Чтобы отогнать эту непрошенную думу, добавил: - Меня на двое суток отпустили, отдохну, успею.

- Гостинцев деревенских тебе привезла. - Наталья Никитична достала из угла скрипучую корзинку. - Вот пряженики, а вот твои любимые сырные и пшенные шаньги, - приговаривала она, выкладывая на стол угощенье.- Надо бы в печке подогреть - как свежие стали бы.

- Ой, мама, зачем ты столько?.. У нас ведь хорошее питание.

Мать села напротив него.

- А ты отведай, Саня. Потом своих дружков угостишь - они, родненькие, соскучились, поди-ко, по домашнему-то.

- И я забыл вкус, кажется, - улыбнулся он. - О, приятные!..

- Ешь, ешь на здоровье. А что на мало отпустили-то? - спросила она и, не дождавшись ответа, начала рассказывать, как ее приняли начальники: - Обходительные, простые оба. Тебе, наверно, хорошо с ними. Тот, усатый-то, вроде посурьезней. А уж другой-то такой разговорчивый, удалой… Который из них главнее-то, Саня?

- Тот, что с усами. Он командир корабля. А второй - его заместитель, вроде - комиссар.

- Я так и подумала - тот главней. А комиссар-то повсюду выводил меня. «Вот на этой койке, - сказал,- отдыхает ваш сын». Уважает он тебя - сразу поняла… Потрогала я постель - мягкая. «Не солома»,- говорю, а он смеется. Чисто, порядок везде… Потом показал доску с портретами самых лучших моряков. Всех переглядела, тебя искала. Нету что-то.

- То ж отличники! - заметил Александр таким тоном, как будто это недоступно для него.

- А ты, значит, не отличник,-догадалась мать.

- Нет… пока, - признался Александр. «Может, сейчас вот и рассказать ей все, все? - подумал он. - Лучше самому, пока от других не узнала».

Но мать сбила его с этой мысли:

- Подводные-то лодки какие большущие! «Вон та, с кромочки - наша», - указал комиссар-то. Поглядела я - и страх меня взял. «Саня на ней под водой плавает, - думаю. - А море широченное да глубокое - не наше озеро».

- Не страшно, привыкается. А корабль прочный, надежный, - успокоил он мать.

Наталья Никитична с минуту молча смотрела на сына - рослого, плечистого, крепкого - и, словно гадая, верно ли она надумала, тихо произнесла:

- Таська-то ровно уж и не пара тебе, Саня…

- А ты перед отъездом не видела, ее, мама? - нетерпеливо перебил Александр, обрадовавшийся, что мать сама заговорила о Тасе. Он был виноват перед нею - уже давненько не отвечал на ее последнее письмо - и ничего не знал о ней.

- Как же! - оживилась мать. - Прибежала сама к нам. Через Галинку узнала, что я в дорогу собралась. Водой не разольешь их… Сунула посылку. - Наталья Никитична снова открыла корзину. - Вот, разверни-ко. Поди, связала что. Она на это мастерица… Так и есть. Ишь, сколь ни басок шарфик-то. В полосочку, гляди-ко. И носки еще… Хитрющая! Надо же! В носках-то - не сказала ведь! - письмо. Ну, после доберешься до него. Поговори со мной-то, потом заторопишься…

Александр все же пробежал глазами по строчкам письма, повеселел:

- Успеем, мама, обо всем перетолковать - и о колхозе, и о Галинке с Володей…