Читаем Две жертвы онлайн бесплатно

Берега Дона въ Воронежской губерніи и до сихъ поръ мстами очень живописны. Кой-гд и до сихъ поръ встрчаются старые густые лса, поросшіе на значительныхъ крутизнахъ и какъ бы висящіе надъ водою. Однако такихъ дикихъ и красивыхъ мстъ съ каждымъ годомъ становится все меньше и меньше. Лса безпощадно вырубаются, дикая и живописная красота исчезаетъ…

Но въ прежнее время, около ста лтъ тому назадъ, вковые лса стояли нетронутыми и среди нихъ кой-гд возвышались палаты тогдашнихъ русскихъ баръ, жившихъ въ своихъ помстьяхъ широкой и полной жизнью, о которой до насъ доходятъ только легенды и смутныя воспоминанія.

Въ т далекіе годы чуть ли не самымъ красивымъ помстьемъ въ Воронежской губерніи было село Высокое, принадлежавшее графу Михаилу Петровичу Девіеру. Графъ Михаилъ былъ вторымъ сыномъ генералъ-аншефа и дйствительнаго камергера графа Петра Антоновича и внукомъ Антона Девіера, одного изъ иностранцевъ, пріютившихся въ Россіи въ эпоху преобразованій, женившагося на сестр всесильнаго Меншикова, Анн Даниловн, бывшаго полиціймейстеромъ Петербурга, сосланнаго посл кончины Екатерины I и возвращеннаго въ Петербургъ передъ самой смертью своей, въ 1743 году.

Внуки Антона Девіера успли уже позабыть свое происхожденіе и исторію дда и бабки. Русскіе графы, владтели огромныхъ богатствъ, — они считали себя исконными русскими барами и были во второй половин XVIII вка крупными представителями всхъ темныхъ сторонъ тогдашняго барства. Сынъ Антона Девіера еще чувствовалъ крпкую связь съ той средою, которая выдвинула отца его. Онъ былъ еще созданіемъ Петровскаго Петербурга и тамъ совершалъ свою карьеру, достигая высшихъ почестей. Но сыновья его оторвались отъ Петербурга и молодыми офицерами переселились въ воронежскія и харьковскія помстья,

Тутъ они могли жить, какъ имъ хотлось, ничмъ не стсняясь;- такъ они и жили.

Старшій, графъ Николай, скоро навелъ ужасъ на всхъ близкихъ и дальнихъ сосдей. Онъ организовалъ цлую шайку разбойниковъ и грабилъ чуть-ли не среди бла дня. Всей губерніи была извстна слдующая его продлка:

Была у него сосдка-старушка, барыня богатая да одинокая. Сталъ онъ покупать у нея вотчину, и сторговались они. Прізжаетъ онъ къ ней.

— Ты, говоритъ, матушка, пожалуй ко мн откушать въ такой-то день, мы тогда и бумаги вс напишемъ, и деньги я теб, за вотчину тутъ-же выплачу.

Пріхала старушка; онъ ее встрчаетъ, ласковый такой, куда усадить — не знаетъ. Напоилъ, накормилъ онъ ее, мелкимъ бсомъ передъ нею разсыпается, да и говоритъ:

— Такъ и такъ, молъ сударыня, вотчину-то я у тебя купилъ, а денегъ заплатить у меня теперь нту.

Старушка разсердилась:

— Какъ такъ нту? зачмъ покупалъ, зачмъ звалъ къ себ и заплатить общался?

— Что длать! — отвчаетъ онъ:- пришлось нежданно деньги выплатить — вотъ ихъ и нту. Да ты не тужи, не останешься въ наклад: знаешь, чай, мою посуду серебряную?

А посуда эта всмъ сосдямъ была извстна: блюда такія, что едва поднять можно.:

— Такъ вотъ, — говоритъ графъ: — я всю эту посуду, какъ есть, отдамъ теб за вотчину.

Сосдка подумала, разсудила и даже обрадовалась.

— Ладно! — говоритъ.

Ударили они по рукамъ. Осмотрли потомъ посуду. Приказалъ графъ уложить ее всю къ старушк въ кибитку. Дло было зимою, и она въ кибитк на полозьяхъ пріхала. Уложили посуду, и сосдка, несмотря на вс уговоры хозяина остаться переночевать, стала собираться въ дорогу.

Отпустилъ онъ ее, — похала. Ночь темная да морозная. Только барыня не боялась: кучеръ у нея былъ врный человкъ, дтина ражій и ловкій, дорогу зналъ хорошо.

Пришлось имъ черезъ рку Осколъ перезжать; и только что спустилась кибитка съ берега, какъ накинулись на нее графскіе люди. Имъ было приказано посуду серебряную выбрать, а барыню съ кучеромъ и лошадьми — въ прорубь.

Такъ оно бы все и случилось, да, по счастью, въ ту самую пору прозжалъ сосдъ со своими людьми. Отбили они старушку и добро ея.

Вздумала она жаловаться на Николая Петровича — и только время потеряла: всхъ онъ въ рукахъ держалъ, на всхъ страхъ нагналъ — некому было жаловаться. Онъ продолжалъ свои беззаконія, да еще и грозить сталъ сосдк такъ, что она со страху разболлась и умерла скоро.

Второй братъ, Михаилъ Петровичъ, тоже пользовался очень незавидной репутаціей. Но пока о немъ и о его жизни говорилось какъ-то глухо; его просто инстинктивно боялись сосди и въ то-же время съ радостью собирались къ нему въ Высокое, гд шли пиры за пирами, гд было разливанное море всякаго барскаго веселья.

Высокое, какъ уже сказано, расположилось по нагорному берегу Дона. Село было большое, многолюдное и стояло значительно въ сторон отъ барской усадьбы. Усадьбу-же себ графъ Михаилъ выстроилъ среди густого, почти непроходимаго лса, на красивомъ обрыв, круто нависшемъ надъ широкой, многоводной ркою.

И что это была за усадьба! Не пожаллъ графъ на нее денегъ, смастерилъ себ истинно царскія палаты. Вс строенія были каменныя, массивныя, и если можетъ быть и оставляли кой-чего желать въ архитектурномъ отношеніи, то, по крайней мр, широко удовлетворяли барскимъ потребностямъ. Комнатъ въ дом было безчисленное множество, корридоры, галлереи, лстницы, ходы да переходы. Домъ стоялъ на каменныхъ сводахъ; стны такой толщины, что и пушками не прошибешь ихъ. Службы, конюшни, псарня и прочія по тому времени необходимыя постройки помщались на огромномъ мощеномъ двор, обнесенномъ высокой каменной стною, за которой сразу начиналась гущина лса.

Незнакомому съ мстностью человку даже трудно было добраться до графской усадьбы, а доберется — словно въ сказанное царство какое вступаетъ, въ заколдованный замокъ.

Графъ Михаилъ еще въ Петербург, совсмъ почти мальчикомъ, лтъ девятнадцати, женился на богатой невст, Софь Адамовн Олсуфьевой. Бракъ этотъ совершился по желанію родительскому и, повидимому, носилъ въ себ вс задатки для семейнаго счастья. Молодая графиня, принадлежавшая къ родовитому русскому дому, была прекрасно для того времени воспитана, отличалась здоровьемъ и красотою. Въ первые-же два года своего замужества она родила графу двухъ сыновей, и казалась всмъ знавшимъ ее — олицетвореніемъ счастья и семейныхъ добродтелей. Молодой мужъ тоже, по всеобщимъ наблюденіямъ, сильно любилъ ее.

Одно только показалось всмъ очень страннымъ: вдругъ онъ, безо всякой осязательной причины, бросилъ Петербургъ и перебрался въ свое воронежское помстье, въ село Высокое, гд только-что въ то время отстроились на-диво всмъ сосдямъ его палаты.

Двадцатилтній подполковникъ, красивый, богатый и тароватый, заблисталъ яркой звздой среди глухого провинціальнаго общества. Графиня, влюбленная въ мужа и на все глядвшая его глазами, ничего не имла противъ переселенія въ деревню. Она обворожила сосдей своей лаской и простотою.

Но такъ шло не долго: не кончилось и года, какъ неясный, постепенно усиливавшійся шопотъ начался на десятки и даже сотни верстъ кругомъ Высокаго. Большую перемну стали замчать и въ граф, и въ графин.

Въ роскошныхъ лсныхъ палатахъ попрежнему собиралось еще шумное общество, по прежнему шли пированья; но это было совсмъ уже не то. Графъ какъ-то разошелся съ самыми почтенными и уважавшимися въ той мстности семействами, завелъ себ новую компанію, набирая ее невсть откуда. Графиня все рже и рже показывалась между гостями; все рже и рже объзжала сосдокъ и, наконецъ, совсмъ засла за своими каменными стнами.

Прошелъ еще годъ, начался третій, и шопотъ окрестныхъ жителей превратился въ ропотъ. Впрочемъ, открыто и ясно никто ничего не говорилъ:- богатство и столичныя связи графа заставляли всхъ прикусить языкъ во-время. Да и никакихъ опредленныхъ обвиненій еще ни у кого не было, передавалось только на ухо другъ другу, что молодой графъ ведетъ разгульную жизнь, что онъ очень падокъ до женщинъ, и въ Высокомъ завелось не мало всякихъ соблазновъ, что графиня очень несчастна въ супружеств.

Жалли графиню, въ особенности женщины, охали да ахали, но дальше не шли. Многимъ смертельно хотлось пробраться въ Высокое, разглядть и разузнать все поближе, однако, этого не удавалось ни одной изъ сосдокъ-помщицъ. Графиня никого не принимала. Судили, рядили, толковали, разсказывали небылицы, но, наконецъ, это надоло; нашлись новыя сплетни, новые интересы, и графиня Девіеръ была позабыта.

Вскор, однако, ея имя оказалось опять у всхъ на устахъ, и случилось это самымъ неожиданнымъ и печальнымъ образомъ. Изъ Высокаго пришло извстіе, что графиня Софья Адамовна скончалась…

Какъ такъ? какимъ образомъ? отъ какой болзни? Она была такъ молода, пользовалась такимъ цвтущимъ здоровьемъ! Что таится подъ этой ранней, внезапной кончиной?!.. Быть можетъ, преступленіе!..

— Наврное, это онъ, злодй, извелъ ее! — если и не подсыпалъ зелья, такъ извелъ дурнымъ обращеніемъ, обидами, пожалуй, побоями… Отъ этакого изверга все станется…

— Вонъ, вдь, у него тамъ, ровно у салтана турецкаго, гаремъ цлый, безстыжихъ двокъ со всхъ сторонъ нагнано, камедь представляютъ, пляшутъ передъ пьяной компаніей… Срамота такая, что и слушать то уши вянутъ!..

— Такъ, такъ!.. врно это… и ужъ гд-же ей, голубушк, въ страх Божіемъ воспитанной, да и любившей его, изверга, такое было вынести?!..

Такъ разсуждали сосди и сосдки. Но большинство было того мннія, что графъ просто-на-просто чего-нибудь ей подсыпалъ.

— Вдь, у нея тамъ, въ Питер, родныхъ много, люди большіе, съ всомъ. Вынося такое мученіе и безчестіе, она всегда могла найти способъ снестись съ этими родными, т бы ее выручили, вырвали бы изъ этого омута. А подсыпалъ — и кончено. Скончалась и — нтъ уликъ. Теперь онъ свободенъ, будетъ жить какъ знаетъ, безъ помхи. Дточекъ вотъ больно жаль, двое маленькихъ мальчиковъ осталось; что съ ними станется при такомъ отц?!..

Но подсыпалъ или не подсыпалъ, были-ли эти разсужденія просто клеветою, на которую такъ падки языки людскіе, или графъ Михаилъ Петровичъ, дйствительно, оказывался причемъ нибудь въ смерти жены, — она умерла, и сосди-помщики получили приглашеніе на ея похороны.

Похороны графини Девіеръ были обставлены такою пышностью, какую еще никто и никогда не видалъ въ тхъ мстахъ. Самъ графъ казался опечаленнымъ, велъ себя съ большимъ достоинствомъ и не замчалъ или длалъ видъ, что не замчаетъ шопота, косыхъ взглядовъ, перемигиваній. Слышали даже, какъ онъ просто и естественно жаловался, что вотъ, молъ, въ такихъ молодыхъ лтахъ остался безъ хозяйки и подруги съ двумя младенцами-сиротами.

Кинулись сосди, а главнымъ образомъ, сосдки, взглянуть на покойницу.

— Какова-то она, сердечная, давно, вдь, никто не видалъ ее — чай и не узнаешь!..

Но и теперь не пришлось увидть. Близкіе къ графу люди толковали, что ему все не врилось, точно ли умерла она, не обморокъ-ли съ нею такой долгій приключился, все ждалъ онъ: быть можетъ, очнется и встанетъ, примры тому не разъ бывали.

— И точно, — разсказывали эти люди, невдомо откуда взявшіеся, никому изъ сосдей неизвстные:- четыре дня лежала въ гробу графиня, будто уснувшая, ничуть не измнилась, а на пятое утро за ночь почернла вся, распухла и духъ отъ нея такой пошелъ, что вынести было невозможно, такъ вотъ и пришлось заколотить крышку гроба…

Многіе качали головами, подозрительно переглядывались, и ршились изслдовать поближе справедливость разсказа. Но подъ конецъ все-же приходилось поневол допустить возможность сообщеннаго, тмъ боле, что крышка гроба была не совсмъ плотно заколочена и изъ маленькой щели на нсколько шаговъ кругомъ ощущался сильный запахъ разложенія. Однако, нкоторые все-же никакъ не могли успокоиться, шептали:

— Можетъ, изуродована вся, бдная, такъ что и лика человческаго на ней нту, вотъ и заколотили крышку. А что попортилась, такъ тутъ нтъ ничего мудренаго: нарочно, видно, пять день продержали!..

Но духовенство не возвышало голоса; все было соблюдено, какъ слдуетъ, придраться ни къ чему нельзя было и пришлось помалкивать… Похоронили молодую графиню, посудили, порядили и каждый занялся своими длами.

Девіеръ скоро ухалъ къ брату, прожилъ у него нсколько мсяцевъ, потомъ возвратился ненадолго въ Высокое, потомъ опять ухалъ. Куда онъ здилъ, что длалъ — никому не было извстно. Двое маленькихъ его сыновей выростали за крпкими стнами, подъ надзоромъ цлаго штата нянекъ. Изъ постороннихъ никто къ нимъ не допускался.

Уже больше году прошло со смерти графини. Молодой двадцатишестилтній вдовецъ въ одну изъ своихъ поздокъ, цль которыхъ для всхъ попрежнему оставалась тайной, очутился въ Полтав. Онъ былъ страстный любитель лошадей. Въ Полтав ему очень приглянулись два кровныхъ жеребца, принадлежавшихъ Григорію Ивановичу Горленк, Прилуцкаго полка подкоморному.

Горленко былъ человкъ богатый, родовитый малороссъ, имвшій прекрасныя помстья въ Полтавской губерніи и временно проживавшій тогда съ семьею своей въ Полтав. Заслалъ къ нему Девіеръ узнать, не продастъ ли онъ ему жеребцовъ. Горленко объявилъ, что жеребцы, непродажные. Но у графа Михаила коли загорится что, онъ ужъ не отстанетъ. Отправился онъ самъ къ Григорію Ивановичу со всякими любезностями, обворожилъ его совсмъ, уговорилъ продать коней, и такимъ образомъ завязалось знакомство.

У Горленки оказалась семнадцатилтняя дочка, Анна Григорьевна, писаная красавица. Сразу она приглянулась молодому вдовцу. Только о ней онъ и думалъ посл перваго свиданія. И зачастилъ онъ къ Горленкамъ. Анна Григорьевна была совсмъ еще ребенокъ, выросла въ деревн, людей не видала, распвала какъ пташка вольная, выдумывала себ дтскія игры и забавы, и не вдала, не примчала, что расцвла красота ея двичья, не задумывалась еще о своемъ суженомъ, о своей женской дол. Графъ Девіеръ былъ первый мужчина, привлекшій къ себ ея вниманіе. Недли въ дв онъ сумлъ очаровать ея родителей, отъ которыхъ, конечно, не могло ускользнуть впечатлніе, произведенное на него ихъ дочерью.

— Вотъ такъ женихъ, — думали и толковали между собою старые Горленки:- лучше намъ не сыскать для нашей Ганнуси. Одно не ладно, что вдовецъ онъ и двое дтей у него, а Ганнуся еще и сама дитя неразумное!.. Ну, да ужъ знать такова воля Божья, — отъ судьбы своей не уйдешь… Посмотримъ, поглядимъ, тамъ видно будетъ. А не принимать такого важнаго человка нельзя. Нельзя ему не показывать вниманія. Да и хлопецъ онъ куда какой хорошій!..

Замчали старые Горленки, что съ появленіемъ Девіера и Ганнуся ихъ словно другая стала, на себя непохожа. То задумчива, молчалива, слова отъ нея не добиться, то вдругъ радость ее такая охватитъ, поетъ, смется, до слезъ смется! И румянецъ рдетъ, разгорается на щекахъ ея, и глаза сверкаютъ…