Читаем Две сестры онлайн бесплатно

Милая моя Мэри, ты этого непременно требуешь — будь по твоему: я расскажу тебе без утаек единственный роман моей жизни. Эта жизнь, такая одинокая в настоящем и изъятая, увы, от дорогих обязанностей и отрадных забот семьи, оставляет мне достаточно печального досуга, чтобы изложить на бумаге эту печальную повесть, имевшую такое роковое значение для меня, хотя тебе и угодно видеть в ней залог лучшего будущего для твоего друга. Ты расстанешься с этим заблуждением и откажешься навязывать его и мне, когда узнаешь, какое горе навсегда разбило мое сердце.

Не знаю, сумею ли я хорошо передать тебе факты, сумею ли я развить их надлежащим образом, не вдаваясь в излишние подробности. Я не синий чулок. Я воспитала в себе с наслаждением только один талант — музыкальный, и мне кажется, что я привыкла и мыслить, и страдать в музыке. Дочь англичанина и француженки, воспитанная во Франции в английских понятиях, и если, как многие находят, я говорю свободно и чисто на обоих языках, то это, быть может, лишь потому, что во мне нет национальности, и что я чужда духа как той, так и другой нации. Ты надеешься, что этот анализ моей собственной жизни, к которому ты меня призываешь, осветит для меня многое, что до сих пор оставалось темно, и положит конец колебаниям. Дай Бог, чтобы ты была права. Что касается меня, мне кажется, тут дело вовсе не в колебаниях. Из всех возможных для меня выходов ни один мне не по душе. Я скорее просто упала духом, и когда я принужу себя проследить причины этого уныния, быть может, мне еще более опостылеет эта жизнь, которая ни на что не пригодилась в прошлом, а теперь уже недостаточно свежа и кипуча, чтобы пригодиться еще на что-нибудь в будущем. Как бы то ни было, я попытаюсь исполнить твое желание.

Из заголовка этого письма ты видишь, что я по-прежнему живу в своем уединенном уголке, где дом мой носит название горы, прикрывающей его. Недалеко от моего парка Маас врезывается в ущелье скал, называемых Дамами Маас. Уж не знаю, какая легенда окрестила этими живописными именами окружающие меня предметы. Знаю только, что здесь начался и кончился мой печальный роман, и здесь, по всей вероятности, окончу я дни свои, побежденная и покорная.

Начало моей жизни тебе известно, ведь ты росла вместе со мной до восемнадцати лет. Когда отец мой, твой опекун, выдал тебя замуж за добрейшего мистера Климера, то было первое мое горе. Мне предстояло расстаться с тобой, и я делала усилие над собой, чтобы скрыть от тебя мои слезы. Ты была счастлива, ты любила своего жениха. Я не хотела смущать твое счастье бесполезным сожалением. Сестра моя не так-то легко примирилась с твоим замужеством. Голубка Ада, которая двумя годами моложе нас, никак не могла понять, как это человек совершенно посторонний вдруг ни с того, ни с сего является между нами и отнимает у нас твое сердце. Она злилась, как избалованное дитя, на мистера Климера, она ненавидела его. В первые два года после твоего замужества ты писала нам славные, хотя несколько редкие, письма. Я читала их с наслаждением, Ада же упорно отказывалась даже заглянуть в них, и вплоть до того времени, когда, в свою очередь, полюбила, не переставала повторять, что ты для нее теперь — ничто, так как мы для тебя перестали быть всем.

Когда нам в первый раз был представлен господин де Ремонвиль, он рассчитывал посвататься за меня, как мы поняли из довольно ясных намеков отца. Аларик де Ремонвиль с первого взгляда мне не понравился. Я дала себе слово никогда не принадлежать этому господину, ложно-либеральные мнения которого как-то неприятно противоречили дерзкой самоуверенности и ложному аристократизму его приемов. Из уважения к отцу я не сразу высказала то впечатление, которое он на меня произвел, и отвечала, что хочу прежде присмотреться к этому господину. Отец мой больше ничего и не требовал.

Вечером того же дня у нас с Адой был разговор, который очень огорчил меня.

— Уж я вижу, — начала она, — ты непременно выйдешь замуж, тебе этого хочется. И с тобой будет та же история, как и с Мэри Климер. Сегодня ты увидела господина де Ремонвиля, завтра ты присмотришься к нему, послезавтра полюбишь его и разлюбишь отца и сестру. Ты вся будешь принадлежать этому чужому человеку, жениху-похитителю. Ты уедешь и будешь писать нам только для того, чтобы поговорить об этом господине, да о детях, да о кормилицах, или о путешествиях и удовольствиях, которыми ты будешь наслаждаться вдали от нас и без нас. Словом, ты для меня пропала, все равно что умерла, и я останусь одна-одинешенька на свете, потому что ведь батюшка еще не стар и, кто знает, быть может, задумает жениться во второй раз.

И, говоря это, и много еще других несправедливых и безумных речей, моя бедная Ада заливалась слезами. Она разбила свой черепаховый гребень, швырнув его на туалет и, вся покрытая своими чудными золотистыми волосами, бросилась ко мне на шею, клятвенно меня заверяя, что если я выйду замуж, она убьет себя или сойдет сума.

Когда мне кое-как удалось успокоить ее, объявив, что де Ремонвиль мне не нравится, и что я твердо решилась отказать ему, она продолжала:

— На этот раз я, положим, тебе верю, хотя ты и не то говорила отцу. Но верно то, что как только ты встретишь того проклятого жениха, о котором ты мечтаешь, ты перестанешь меня любить. Ты так усердно оправдывала забвение и равнодушие Мэри, что я очень ясно видела в тебе желание поступить так же, как она. Не притворяйся, пожалуйста, это бесполезно: я чувствую это желание во всех твоих словах, и еще более в твоем молчании.

В это время мне только что исполнилось девятнадцать лет, и я солгала бы, если бы поклялась, что с некоторых пор, особенно со времени твоего замужества, не мечтала о замужестве и для самой себя. Когда ты мне описывала радость при рождении твоего первого ребенка, когда ты говорила о сладостных ожиданиях своей второй беременности, я каждый раз чувствовала, что сердце мое начинает биться при мысли, что и я когда-нибудь буду держать на руках маленького ребеночка, живой портрет любимого и уважаемого мужа. Я не предавалась праздному удовольствию создавать в воображении образ этого мужа; мне не грезились черты его лица, не мерещился звук его голоса, но я носила его в душе своей, как святую истину. Я вспоминала любовь нашего отца к бедной нашей матери, и не имела другого идеала, кроме того сильного, кроткого и умного человека, каким отец мой являлся во всех воспоминаниях моего девичества и молодости. Я молила у Бога встретить такого же мужа для себя, какого Он дал моей матери.

Итак, когда моя молоденькая сестренка пристала ко мне, чтобы я сказала ей, думаю ли я выйти замуж или нет, я не колеблясь отвечала ей, что не раз серьезно задумывалась о браке. Но к этому я с полной искренностью могла добавить, что ни разу еще не встречала человека, который внушил бы мне достаточно доверия, и что я не горела особенно сильным желанием его встретить, так как настоящая жизнь моя, спокойная и счастливая, вполне удовлетворяла меня.

Чтобы утешить ее, я должна была обещать ей вещь довольно смешную, а именно: что не полюблю никого без ее согласия, — и чтобы не нарушить клятвы, я дала себе слово, что буду сопротивляться всякому зарождающемуся чувству, пока мое взбалмошное дитятко не образумится или сама в кого-нибудь не влюбится.

Увы, я и не подозревала, что зло, — потому что это действительно было зло — уже сделано. Она любила, сама того не подозревая, господина де Ремонвиля. Он был недурен собой, одевался по последней моде и обладал тем особым умом, который так ценят в свете, — то есть, был резок, парадоксален, никогда не лез за ответом в карман. В спорах он больше брал насмешкой, и выказывал какую-то смесь высокомерия и приторности в том, что он считал торжеством своих идей. Прошло несколько недель, прежде чем я заметила любовь к нему сестры. Мы принимали по четвергам, и господин де Ремонвиль продолжал предлагать нам свое сердце. Я говорю нам, потому что трудно было решить, к которой из двух сестер он обращается со своим ухаживанием. Мне сдается, что ухаживание это всего более относилось к приданому. Он, по-видимому, не замечал ни моей антипатии, ни симпатии Ады. Он ждал, чтобы которая-нибудь из нас попалась в западню, которую он пытался расставить обеим.

Отец мой, который судил о нем снисходительнее, чем я, не стал, однако, меня порицать, когда я в присутствии сестры объявила, что имею о нем не особенно хорошее мнение.

— Быть может, ты и ошибаешься, — заметил он мне. — Ну, да все равно. Я не имею ни малейшего намерения посягать на твою умственную самостоятельность, и больше ты об этот молодом человеке от меня не услышишь. Завтра же я ему дам понять, что он должен отказаться от всяких видов на тебя.

— Но неужели же из-за этого мы должны перестать видеться с ним? — воскликнула моя сестра.

— Я полагаю, — отвечал мой отец, — что, узнав свою участь, он сам удалится.

— А я, так напротив, — воскликнула Ада, и глаза ее загорелись, — полагаю, что этого не будет.

Я вообразила, что она считает его страстно влюбленным в меня и старалась ее разуверить в этом. Но, к великому моему изумлению, она принялась хохотать и уверять, что я напрасно думаю, будто страсть, внушенная мною господину де Ремонвилю, так сильна, — что он от нее, наверное, не умрет. На другой день он явился более блестящий, чем когда-либо и, по-видимому, домогался успеха еще с большим ожесточением, чем прежде.

Говорят, что голос у меня приятный, и что я пою верно. Меня попросили что-нибудь спеть, и я, по обыкновению, не заставляя себя долго упрашивать, села за фортепиано.

Вдруг Ада наклонилась ко мне и, схватив меня обеими руками за плечи, прошептала мне на ухо:

— Не пой! Я тебе запрещаю.

Тут я все поняла и, сделав вид, что никак не могу найти между нотами ту пьесу, которая мне нужна, отправилась, как бы за ней, в свою комнату. Ада тотчас же последовала туда за мной. Она была в очень возбужденном состоянии.

— Ты не будешь петь, — проговорила она. — Поклянись мне, что не будешь петь! Я пойду сказать, что ты чувствуешь себя не совсем хорошо.

— Пусть будет по-твоему, — отвечала я. — Но дай же мне сказать тебе…

— Что-нибудь дурное про него? — перебила она меня, заливаясь слезами. — Нет, я этого не хочу. Я знаю, что ты его ненавидишь, в особенности теперь, когда он, отказываясь от тебя, не рвет на себе с отчаяния волосы. Ты будешь заверять меня, что у него нет ни сердца, ни совести. Но я тебя не стану слушать, лучше ты мне и не говори. Это ужасно — соперничество с родной сестрой!

Напрасно пыталась я образумить ее. Она зажала мне рот, сказав мне, что я не имею права судить господина де Ремонвиля, и что я не могу быть беспристрастна к нему.

Эта роковая страсть в ней быстро росла, и хотя отец мой и не питал безусловного доверия к де Ремонвилю, однако, он был вынужден уступить. Господин де Ремонвиль сделал предложение и был принят. Сделавшись женихом, он держал себя очень нежно с ней, очень почтительно с моим отцом и очень прилично со мной.

У меня произошло с ним объяснение, в котором я убеждала его быть добрым мужем и оставить свои интриги на стороне. Ремонвиль, по-видимому, слегка смутился от этих слов и спросил меня, на каком основании я в нем сомневаюсь.

— Я не потаю от вас, — отвечала я, — мне передавали за верное, что у вас есть старинная связь, которую вам трудно будет порвать.

— Она уже порвана, — воскликнул он, — даю вам честное слово. Или мисс Сара Оуэн сомневается в моей чести и в моем слове?

— Нет, — отвечала я, — я не имею на это никакого права. Но, признавая искренность вашего решения, я имею основание опасаться, что вам трудно будет остаться ему верным. Ведь у вас, кажется, есть дети от этого морганатического брака?

Этот допрос стоил мне больших усилий. Строгость моего воспитания представляла мне в необычайных размерах смелость, с которой я, молодая девушка, решалась выпытывать у мужчины тайны его холостой жизни. Он заметил, что мне нелегко было исполнять этот долг, и румянец, покрывавший мое лицо, заставил простить мне отважность моих вопросов. Он взял меня за руку и сказал:

— Я мог бы солгать — ведь мне легко было бы доказать, что дети, о которых вы говорите — не мои: я не признал их.

— И дурно сделали.

— Нет, я не мог поступить иначе. Их мать была замужем. Она не вдова — муж ее просто бросил. Она пользовалась моим покровительством и не имела права требовать от меня ничего иного.

— В таком случае, это покровительство будет продолжаться и впредь, и эти дети, которых вы не можете покинуть на произвол судьбы…

— Все это уже устроено, — отвечал он, — и устроено безвозвратно. Я отделил от своего состояния часть, от которой отказался раз навсегда. Эта женщина и эти дети ничего более уже не могут от меня требовать.

— А разве они не имеют прав на вашу любовь?

— Женщина — нет, она не достойна ее. Мой разрыв с ней не был ни усилием, ни жертвой — то было освобождение.

— Но дети…

— Мисс Оуэн, — перебил он меня, улыбаясь, — вы настаиваете на очень щекотливом вопросе и сами, как я вижу, не подозреваете, как далеко он может вас завести. Но, так как вы этого требуете, я вам отвечу, рискуя заставить вас покраснеть еще более и причинить вам еще больше страдания. Я не думаю, чтобы я был отец этих детей. По крайней мере, я знаю, что не я один имею право считаться их отцом. Я не знаю, поняли ли вы меня хорошенько, и я в отчаянии, что это объяснение, вызванное вами самой, вынудило меня говорить с вами так, как будто бы вы были матерью семейства. Не будем более возвращаться к этому предмету, вы все знаете. Посоветуйтесь с вашим отцом, скажите ему всю правду. Но прежде, чем рассказать ее вашей сестре, подумайте хорошенько. Я знаю, что она любит меня настолько, что выйдет за меня замуж, несмотря на мои преступления (он произнес это слово с насмешливым ударением, которое мне не понравилось), но не знаю, хватит ли у нее сил, чтобы жить счастливой с этой закваской ревности задним числом в мыслях.

Я действительно посоветовалась с моим отцом. Он знал всю историю моего будущего зятя и не придавал ей такого значения, как я. Энергичный и искренний сам по себе, он, быть может, слишком доверял силе характера и искренности других.