Читаем Двадцать два несчастья – 14 онлайн бесплатно

Пролог Пивасик

Будучи еще совсем зеленым птенцом, пролетая мимо православного храма, Пивасик услышал небольшой кусочек проповеди: там сухонький старичок в черной рясе вещал людям, мол, придут ангелы, и будут они с крыльями, защитят вас и оберегать станут. Правда, звучало оно примерно так: «…яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих…», — но общий смысл уловить было можно.

Пивасик внимательно посмотрел на свои крылья и убедился, что он ангел и что теперь его миссия — защищать и оберегать.

Впрочем, здесь следует сказать, что в то время Пивасик был еще не Пивасиком, а самым что ни на есть Фердинандом-Паскуалем-Гаспаром Третьим.

Жил он тогда у одного довольно известного в узких кругах дирижера небольшого симфонического оркестра, который очень любил читать стихи Бродского про то, как ангелы плачут, но также регулярно по ночам вслух перечитывал Марселя Пруста, у которого ангел почему-то всегда был золотым и гнездился на кампаниле Сан-Марко. Жизнь там была хоть и скучной, но недолгой: дирижер куда-то скоропостижно подевался, а его благодарные потомки тотчас выпустили Фердинанда-Паскуаля-Гаспара Третьего на волю прямо посреди ноября. Он полетал немного по холодной Казани и вскоре присел отдохнуть в какой-то беседке. Где и был пойман отдельными представителями семейства Петровых, которые назвали его Пивасиком, заперли в клетку и принялись учить своему лексикону.

С тех пор Пивасик, бывший Фердинанд-Паскуаль-Гаспар Третий, познакомился с репертуаром Михаила Круга, с малым петровским загибом и многочисленными перлами народного творчества. Поэтому лексикон у Пивасика, как у всякого добропорядочного ангела, был теперь достаточно обширным: от поэзии Бродского до вологодских срамных частушек.

Жизнь у Петровых была хоть и веселой, но тоже непродолжительной. И вот когда они однажды угорели всем семейством, Пивасик, внимательно приглядываясь к постояльцам во дворе, приметил Сергея Епиходова и сразу понял, что именно этот несчастный суслик срочно нуждается в его защите и охране.

Приняв такое решение, небесный посланник Пивасик снизошел к нему прямо в открытую форточку, чтобы осенить его своим ангельским покровительством. С тех пор он поселился у Сереги Епиходова и еще ни дня не жалел о том, что сделал такой выбор.

Епиходов был довольно непоседливым сусликом и постоянно мотался туда-сюда в поисках приключений на свою задницу. Вокруг него крутились разные существа, начиная от юного птенца Валеры, у которого еще даже крылья не выросли, до жирнопопого суслика Танюхи, которые пользовались добротой его подопечного. И лишь Пивасик пытался, будучи ангелом с крыльями, как-то отсеивать эту публику, но не всегда получалось хорошо: подходящих к случаю слов в его запасе было не так много, хотя тот регулярно пополнялся все новыми и новыми выражениями.

И сейчас Пивасик сидел на своей этажерке, которую отвоевал еще во времена флигеля, и наблюдал за глупой сценой между двумя двуногими сусликами, одного из которых звали тетя Нина, а другого — Чепайкин. Эти суслики играли в брачные игры, но так вяло и неэнергично, что Пивасик вскоре окончательно заскучал. Когда Чепайкин попытался сыграть на гармошке какую-то ерунду, Пивасик не выдержал и в попытке хоть как-то приободрить беднягу подсказал частушку:

— У банана сладкий вкус, словно дыня иль арбуз. А по форме он похож… Не скажу, едрена вошь!

Чепайкин икнул, его гармошка с глухим стуком свалилась на пол.

Тогда Пивасик посоветовал еще одну частушку, чтобы дело пошло веселее:

— Меня милый провожал в поле, за сарайчиком. И к стене стал прижимать нестандартным пальчиком!

Голос Пивасика был слышен даже в коридоре, и находящиеся там люди засмеялись. Чепайкин покраснел, а тетя Нина сердито замахнулась полотенцем. Но Пивасик ее не боялся: тетя Нина была хоть и суровым сусликом, но добрым, она больше пугала, чем по-настоящему могла причинить вред. Не так, как раньше, когда он жил у Петровых и они могли просто ради интереса начать выдергивать у него перья или пробовать поджигать их. А тетя Нина только понарошку ругалась, зато каждый день кормила вкусным и полезным витаминизированным кормом, поэтому Пивасик прикрыл один глаз и в очередной раз задумался о том, когда же вернется родной суслик Епиходов.

Все-таки без него было как-то тяжко на душе.

Видимо, и ангелам иногда бывает одиноко…

Глава 1

— Здравствуйте, коллеги! Заседание Ученого совета номер один объявляю открытым! — Голос председателя и по совместительству директора института нейрохирургии прогромыхал по всему огромному конференц-залу, отражаясь от мраморных колонн.

Зал был набит битком. Длинный овальный стол, стоящий посередине, за которым восседали члены ученого совета, был завален документацией. Ученый секретарь, что примостилась рядом с председателем и старательно вела протокол, окинула всех внимательным взглядом, проверяя, есть ли кворум. Кворум был, пришли все, причем настолько все, что, кроме членов ученого совета, явились приглашенные научные сотрудники, аспиранты, лаборанты и прочая околонаучная публика. Эта толпа забила все десять рядов стульев по обе стороны от овального стола. Для некоторых мест все равно не хватило, но так как стоять было нельзя, они притащили стулья из близлежащих кабинетов, и в проходах тоже теснились люди.

Я сидел почти у самого окна, чуть в стороне, затерявшись в толпе других аспирантов. За макушками парней интерактивную доску было плохо видно. Я вытянул шею и присмотрелся: на ней высветилась повестка заседания.

И когда я увидел ее, честно говоря, меня охватило странное тревожное чувство. Обычно ученый секретарь, согласно Уставу учреждения, вывешивал на сайте повестку за десять дней до начала ученого совета. Но так как в этот раз наш директор был нарасхват, а новый год только-только начался и не все отошли от каникул, регламент был нарушен, и Стефания не успела этого сделать. Поэтому на ученый совет люди шли, в большинстве своем не зная, что за вопросы будут рассматриваться.

В принципе, на первом заседании ученого совета традиционно ставили вопрос о планах на следующий год. И действительно, в этой повестке тоже стоял доклад директора о планах института нейрохирургии — с регламентом выступления в десять минут. Следующим шел доклад замдиректора по хозяйственной части об изменениях в материальном обеспечении, о всяких там канцелярских принадлежностях и так далее, с регламентом в пять минут.

Но больше всего меня поразило то, что следующим стоял доклад Лысоткина «Церебральный апоптоз как эволюционный императив. Методы нейрохирургической и векторной модификации нейронального хронотипа». Причем его доклад был заявлен аж на час двадцать минут. И только последним вопросом стояло «Разное».

О том, что планируется рокировка в аспирантуре, не было сказано ничего, что удивительно. Обычно, насколько я помню еще по своей прошлой жизни, если в аспирантуре возникали какие-то вопросы, которые выносились на ученый совет, они в обязательном порядке должны были идти отдельно. Потому что потом предстояло делать выписку из протокола в общую папку для ВАКа. Поэтому заваспирантурой всегда старалась оформить вопрос в повестку правильно.

Сейчас же о том, что меня переводят к Лысоткину, или о том, что Елисей Ротонос выбыл из аспирантов-очников и переходит на соискательство к Марусе Епиходовой, и так далее — ни слова не говорилось. Ничего вообще не было. Зато доклад Лысоткина занимал практически все время заседания.

Ну ладно, будем посмотреть.

Пока секретарь ученого совета раздавала явочные листы, на которых все должны были расписаться, кто член ученого совета и кто приглашенный, я окинул взглядом переполненное помещение.

В самом дальнем конце сидела Лиза Перепечкина, и вид у нее был печальный и немного надутый. Поодаль, в гуще других аспиранток и лаборанток, находилась Марина Носик. Держалась она отстраненно, но в ее глазах нет-нет да и проскакивал колоссальный триумф. Я мысленно хмыкнул: видимо, в схватке победила она. Хотя, зная Лизу, далеко не факт. А ее надутый вид, вполне может быть, из-за помятого банта на вороте блузки.

Но в любом случае выводить девчонок из френдзоны я отнюдь не собирался.

Михайленко, который в состав ученого совета пока еще не входил, сидел в первом ряду. Рядом с ним устроилась Лада Горобец, которая пристально смотрела на меня. И когда мы встретились глазами, она смерила меня высокомерным и презрительным взглядом, затем повернулась к Михайленко и что-то прошептала ему на ухо.

Я сегодня пришел на пару минут раньше, и помощник ученого секретаря как раз расставляла таблички с именами членов ученого совета на столе, а также раскладывала распечатанные повестки заседания. Видя, что девушка не успевает, я, повинуясь какому-то внутреннему чувству, подошел к ней и сказал:

— Давайте я вам помогу.

Она с благодарностью взглянула на меня, кивнула, ни слова не говоря, ткнула мне в руки пачку повесток, а сама принялась расставлять таблички дальше. Я шел за ней и раскладывал повестки и еще какие-то бюллетени для голосования.

— Что, Епиходов уже и тут подмазался! — услышал я ехидный женский голос. Повернул голову — Горобец. Как же она меня заколебала.

Но препираться с ней было не время. Ставки слишком высоки, чтобы ради мимолетного пестования ЧСВ и расправы над простой пешкой жертвовать судьбой ферзя. Поэтому я ничего не сказал, проигнорировал. Очевидно, сам того не желая, я задел ее чувства, потому что она злобно фыркнула. И сейчас что-то наговаривала на меня Михайленко.

Михайленко выслушал Горобец, кивнул, затем посмотрел на меня, но по его бесстрастному лицу ничего прочесть было нельзя.

Лысоткин восседал за овальным столом, причем пристроился он поближе к председателю ученого совета, явно потеснив Петрова-Чхве и открыто демонстрируя, что он сейчас у руководства в фаворе. Сидел он в белой рубашке, в костюме с галстуком и выглядел словно именинник на своем юбилее. При этом вид у него был донельзя заносчивый. Он перебирал листы доклада, очевидно, просматривая какие-то места и освежая их в памяти.

«Ну-ну, посмотрим». — Я невольно подобрался, потому что именно сегодня решалось все.

Напротив, в дальнем углу, сидела моя дочь Маруся — бледная и явно расстроенная. Губы ее дрожали — это было видно даже из моего угла. Она нервно комкала платочек в руках и умоляюще поглядывала на меня. Я ей подмигнул, показывая, что все под контролем. Терновский тоже сидел за овальным столом, так как входил в ученый совет, и, нахмурившись, что-то торопливо набирал в телефоне. Волновался ли он, я сказать не мог, слишком далеко для считывания эмоций эмпатическим модулем Системы.

Кстати, отношение в институте сейчас было ко мне все еще напряженное, однако чуток потеплело. Уже не было откровенно враждебных взглядов, да и игнорировать меня перестали: просто молча кивали на мое приветствие или даже здоровались нормально. Но я считал, что худой мир лучше хорошей войны, поэтому в принципе был вполне доволен.

Когда формальности были завершены и ученый секретарь отчиталась председателю ученого совета о том, что все в сборе, кворум есть, и зачитала повестку, заседание началось.

— Итак, коллеги, — сказал директор, чуть прокашлялся и осмотрел зал пристальным взглядом. — Давайте поговорим о наших планах на новый год.

И он принялся нудно и монотонно рассказывать об этих планах. Народ ерзал от нетерпения, все поглядывали на раздувающегося от гордости и сверкающего, как новогодняя елка, Лысоткина, и градус напряжения в зале постепенно все больше и больше повышался.

Хоть директор и должен был рассказать все планы за десять минут — о них и так все знали, потому что составляли их в каждом отделе, — он вдруг принялся комментировать работу каждой кафедры, и поэтому его доклад растянулся почти на двадцать пять минут. За это время я думал, что поседею, и с надеждой ждал, что хоть следующий докладчик, замдиректора по хозяйственной части, уложится в две-три минуты.

Однако и тут я обманулся в ожиданиях.

Когда директор наконец иссяк и было решено принять к сведению информацию о планах на двадцать шестой год, а также отдельно распределить задания по кафедрам, к трибуне вышел толстяк, наш завхоз. Он начал монотонно бубнить о том, что лимиты на канцелярские товары в этом году будут ограничены, поэтому количество пачек бумаги на человека уменьшится. И отныне всем нам нужно будет внутренние документы печатать с двух сторон на черновиках, а черновики для этого собирать и не выбрасывать. Он нес всю эту ерунду минут двадцать. Все уже начали зевать и переглядываться, в зале возник глухой шум, а я сидел и внутренне проговаривал свою речь. Готовился к бою.

И вот наконец председатель сказал:

— Уважаемые коллеги! Сегодня у нас, по сути, все заседание — это бенефис нашего прекрасного ученого Казимира Сигизмундовича Лысоткина, известного профессора нейрохирургии. И который явно уже должен быть академиком, раз он сделал такое мощное открытие. Мне особо приятно отметить, что именно наш коллега, сотрудник нашего института сформулировал мощную теорию по антистарению! И мы думаем, что благодаря этой теории, которую он вам сейчас обрисует, наш институт, который работает под моим руководством, займет достойное место среди мировых лидеров по геронтологии и нейрохирургии процессов старения. И вот сейчас я прошу внимания! Пожалуйста, Казимир Сигизмундович, мы вас слушаем. У вас регламент чуть больше часа, но прошу оставить хотя бы минут десять на вопросы.

Зал вяло зааплодировал, все напряглись, и Лысоткин, выпятив грудь, вышел к трибуне.

— Уважаемые коллеги! — зычно сказал он, аж звеня от сдерживаемых эмоций. — Благодарю за то, что вы сегодня собрались здесь сразу после новогодних праздников, чтобы послушать мою теорию! Те результаты, которые мне удалось получить за много лет кропотливой работы! Коллеги, прежде чем я начну свой доклад, хочу попросить, чтобы вы обратили внимание на название моего доклада.

Он махнул рукой, и на интерактивной доске высветилось заявленное в повестке сложное и длинное название:

«Церебральный апоптоз как эволюционный императив. Методы нейрохирургической и векторной модификации нейронального хронотипа» .

Я взглянул на лицо Михайленко. Тот сидел весь красный и злой.

Лысоткин насмешливо хмыкнул и сказал:

— В принципе, здесь можно было назвать все по-другому, да и правильнее было бы назвать так: «Зачем природе старость?». Просто и понятно. И вот на этот вопрос я сегодня и отвечу, потому что ответ мною наконец-то найден!

Он опять улыбнулся, и на доске высветился следующий слайд.