Читаем Двадцать девятое июня онлайн бесплатно

Леонид Владимиров

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ ИЮНЯ

Рассказ

В тот день, 29 июня 1966 года, в половине десятого утра, началась моя жизнь номер два. Последние минуты жизни номер один я провел, стоя на тротуаре лондонской Бэйсуотер-роуд (со студенческих лет помнил, что на этой улице жил Тимоти Форсайт), Из дверей старенькой гостиницы «Эмбасси» выходили мои спутники — по двое, по трое, редко поодиночке — и садились в подплывавшие автобусы. Вот прошел к автобусу, смерив меня подозрительным взглядом, Лазарь Лагин (о нем еще расскажу). Сухонький, невысокий Каверин, державшийся в группе с тихим достоинством, вышел об руку с супругой Тыняновой, любезно кивнул. Выплыла массивная Диана Тевекелян — она редактировала мою единственную опубликованную в России «прозу» (маленькую журнальную повесть) и посему держалась чуть покровительственно. На ее «поехали вместе?» я ответил заготовленной фразой — жду, мол, парня из посольства, назначил встречу, неудобно подводить. Уехала.

Появились — и тоже немедленно предложили взять в компанию — супруги Крон. Александр Александрович был самым очаровательным человеком в группе, мы много гуляли вместе в последнюю неделю,— и я обязательно перескажу хоть малую часть того, что от него услышал. Но это потом.

Они все выходили и уезжали в одном и том же восточном направлении — на Оксфорд-стрит, за покупками. Был предпоследний день пребывания нашей группы в Великобритании, и единственные три часа, отведенные на магазины. Все предыдущие девять дней и в Англии, и в Шотландии были так «упакованы», что дневных часов не оставалось. Каждому из нас отвалили в Москве по шесть фунтов и одиннадцать шиллингов, а потом, в Лондоне, у нас еще отобрали по два шиллинга и шесть пенсов на венок Карлу Марксу, который мы должны были возложить к его памятнику на Хайгейтском кладбище как раз после похода в магазины. В двенадцать тридцать всем надлежало собраться к автобусу на Тайбери-плейс, у Мраморной арки (где два века подряд вешали лондонских преступников) — и в Хайгейт.

…Вышли веселые, довольные жизнью Валентин Ежов с женой, молодой журналист Анатолий Русовский, Лидия Либединская, серьезная и прекрасная Таня Слуцкая - почему-то без мужа.

- ?

- А ну его.

Это меня немного обеспокоило. Что же — Слуцкий может вообще не поехать? А главное, не он один. Я ведь не просто стоял на тротуаре, первым окончив завтрак, заставив себя что-то съесть. Я внимательно считал выходивших и уезжавших. И пока двоих недосчитывался. Один — Борис Слуцкий; даже если он останется — не страшно. Кто второй? Я не мог сразу вспомнить.

И вдруг они показались в дверях оба — Слуцкий и Олег Енакиев. Господи, этого мне еще не хватало!

ИЗ ЖИЗНИ НОМЕР ОДИН

Бориса Абрамовича Слуцкого я до отъезда в Лондон лично не знал и даже никогда не видел. Но знал наизусть много его стихов — особенно ходивших в тогдашнем, только рождавшемся «самиздате»; «Когда русская проза ушла в лагеря…», «Все мы жили под Богом», «Хозяин», «Евреи хлеба не сеют», «Стих встает как солдат». Очень их любил.

Московские друзья, узнав от меня состав группы, услужливо предупредили о Слуцком: будь осторожен — он абсолютно порядочный человек, но… Во-первых, начисто лишен чувства юмора, даже анекдотов при нем не рассказывают; вовторых, у него рана в душе из-за глупого выступления на писательском собрании в 1958 году против Пастернака, Не может себе простить, казнится; упаси Господь при нем даже подумать о Пастернаке, не то что имя произнести!

Слуцкий заговорил со мной в первый же вечер по приезде в Лондон. Произошла интуристовская неувязочка, и им с Таней не досталось семейного номера. Ее поселили на первую ночь с двумя одинокими дамами, а его — с тремя одинокими мужчинами, в том числе со мной. Потоптавшись чуть-чуть на вечерней Бэйсуотер-роуд после долгого полета (летели через Стокгольм, а там три с половиной часа ждали английского лайнера), я пошел спать. На одеяле своей кровати лежал одетый Слуцкий — только туфли снял. В руках у неео была вечерняя газета «Ивнинг стандард». Мы, ожидая в стокгольмском аэропорту, успели все перезнакомиться, и Слуцкий, отличавшийся подчеркнутой вежливостью, обратился ко мне по имени-отчеству:

— Вы читаете по-английски?

— Почти нет,

— Жаль. Но все-таки «почти», не совсем ведь? Что это, по-вашему, такое?

Он показал газетную страницу, полную маленьких объявлений,— их было, наверно, триста или четыреста. Я поискал знакомые слова и осторожно предположил, что это, должно быть, объявления о приеме на работу. Он согласился и спросил:

— А как же здешняя массовая безработица?

Мы понимающе улыбнулись друг другу, и я подумал, что юмора Слуцкий, может быть, лишен не начисто.

Уже на следующий день они с Таней объявили, что не хотят идти на предложенные встречи с местными коммунистами, а отправляются в галерею Таит, посещение которой было планом не предусмотрено. Я присоединился, И с тех пор мы трое, откалываясь от группы при любой возможности, ходили по «непредусмотренным» музеям. Наш симпатичный интуристовский гид Нина Амбарданян не решалась делать Слуцкому замечания, а потому и мне сходило с рук.

При этих прогулках ситуации возникали разные. Мы, понятное дело, говорили все больше о поэзии, я иной раз при водил на память «запрещенного» Слуцкого, ему это нравилось. И я забылся. Однажды на набережной (точно помню место, у сфинксов) зашел разговор о моем добром знакомом, поэте Германе Плисецком. Слуцкий отозвался о нем с похвалой, я обрадовался и ляпнул стихотворение Плисецкого на смерть Пастернака («Поэты, побочные дети России, вас с черного хода всегда выносили..,»). Уже на второй-третьей строке понял, что натворил, но отступления не было — продолжал бубнить. Тут почувствовал, что Таня дернула меня за полу пиджак. Но куда денешься — докончил.

Жуткое молчание длилось, наверно, с минуту, потом Слуцкий сказал очень ровным тоном:

— Да, я знаю эти стихи. Их даже не приписывали, но я всегда говорил, что не мои, а Плисецкого,

Все еще в молчании мы повернули у моста Ватерлоо и вышли на Стрэнд. И вдруг раздался громкий женский возглас: «Борис Абрамович!» К нам бежала на каблучках маленькая складная моложавая дама.

— А, Таня, очень приятно, - отреагировал Слуцкий, — Леонид Владимирович, познакомьтесь, это Таня Келим с Би-Би-Си.

Слуцкому и Каверину разрешили дать интервью Русской службе Би-Би». Там Слуцкие познакомились с Таней Келим, и вот теперь она углядела их на Стрэнде, по дороге с работы.

Мы вместе дошли до Пикадилли. ‘Тут Таня Келим предложила зайти в кафе, выпить чаю. Слуцкий ответил, что с удовольствием бы, но им с Таней нужно быть в гостинице (он посмотрел на часы) через двадцать пять минут. Вот это да! Мы еще недавно прикидывали, что у нас есть добрых два часа. Таня Келим сказала; «Ну, в следующий раз», попрощалась и нырнула в метро. Выдержав паузу, Слуцкий заговорил с присущей ему любезностью :

— Поверьте, Леонид Владимирович, я далек от того, чтобы читать Вам наставления, но просто Вы же первый раз в капстране, а я бывал много. Этого приглашения принимать не следовало.

— Почему?

— Ну, во-первых, посмотрите, что за кафе — кругом стекло. Кто-нибудь из наших пройдет и увидит, как мы чаи распиваем с иностранкой, А вовторых.. Таня эта милая где служит? В Ви-Би-Си. Завтра она должна будет пойти к начальству и подробно рассказать, что вот такие-то пошли с ней в кафе, говорили то-то и то-то.

Почему-то я был уверен, что это не так. Вежливо возразил и получил ответ, что проверить, конечно, трудно, но бережливого Бог бережет.

Я, однако, проверил. И года три после этого мы с Таней Келим время от времени играли этюд: она приходит к тогдашнему директору Русской службы князю Александру Павловичу Ливену с отчетом о встрече. В роли Ливеца я спрашивал в ответ, как она себя чувствует, не бывает ли у нее головных болей; говорил, что Таня, наверно, переутомилась и не поехать ли ей отдохнуть — я дам недельку отпуска вне очереди…

Не знаю, верил ли Слуцкий, что и здесь пишут отчеты. Наш с ним последний откровенный разговор продемонстрировал совсем иное.

Мы прилетели из Шотландии и ждали багажа в старом, ныне снесенном здании лондонского аэропорта. Случилось так, что вся группа — в том числе и Таня Слуцкая — расположилась у одного конца багажного конвейера, а мы со Слуцким — у другого, И вдруг Слуцкий сказал без намека на шутку, спокойно и серьезно:

— Как Вы думаете, кто из них получит выговор, если я изберу свободу?

В тот момент я понял значение слов «ноги подкосились». Мне захотелось сесть или обо что-то опереться — насилу устоял. В первый миг— молнией в мозгу: провокация? В следующее мгновение — нет, Слуцкий никогда.

Ведь я же точно знал, что через 56 часов сделаю именно это - останусь в Англии. Неужели и они с Таней?.. Но нужно было отвечать на вопрос — кто? И я легким тоном предположил, что, должно быть, Олег Енакиев — ныне сотрудник АПН, а в прошлом корреспондент «Известий», выдворенный из Бонна как персона нон грата». Слуцкий согласился. Позже выяснилось, что мы. Были правы, но только на 50 процентов: в группе был еще один стукач. Он благоденствует: приехав через 26 лет в Россию, я увидел его подпись а газете. Но это между прочим.

…И вот, Енакиев тоже не уехал еще за покупками! Стоя на тротуаре, обратился к нам этак игриво:

— Ну-с, куда направляет стопы московская интеллигенция?

— Известно куда,— ответил я, стараясь попасть в тон.

В этот момент подкатил гигантский красный автобус, почти пустой. Слуцкий шагнул на его платформу — дверей тогда у автобусов не было, они только теперь появляются, Я будто тоже к автобусу потянулся, и Енакиев последовал за Слуцким. Автобус тронулся.

— А вы куда же? - закричал с платформы автобуса Енакиев. Я думал, он спрыгнет. Но лондонские автобусы быстро набирают скорость.

Теперь я стал действовать как автомат — все было продумано и передумано до самых мелочей. Остановил такси, Жестом попросил заехать в боковую улочку, на углу которой стояла гостиница (улица называлась — и называется — Петербургской!). Вбежал с бокового входа в гостиницу, схватил в номере, где последнюю ночь провел в обществе отвратительного Лагина, нераспакованный чемодан, вышел, положил чемодан п машину — и тут вспомнил, что у меня остался ключ от номера. Сказал водителю «уэйт э минит», бросился в главный вход, отдал ключ портье, получил взамен улыбку, выскочил, сказал водителю: «Черинг Кросс стэйшн, плиз» — и откинулся на диванчике сказочно просторного лондонского таксомотора.

Все. Корабли сожжены, обратный путь отрезан. Но я почему-то об этом совсем не думал. А лезла мне в голову последняя ночь, проведенная в одном номере с популярным писателем, автором так любимого мной в юности «Старика Хоттабыча».

ИЗ ЖИЗНИ НОМЕР ОДИН

Каждую ночь нас, одиноких, судьба сводила по-разному. В голове (а может быть, где-то и в инструкции) у Нины Амбарданян была табель о рангах. Кому-то полагались более удобные и менее населенные номера, кому-то нет. Я привык ночевать сам-три и сам-четыре, как-то даже этого не замечая (еще не хватало искать справедливости в последние-то дни советской жизни), Но в этом пасьянсе раскидывалось иногда так, что кого-то из «второразрядных» добавляли в более комфортабельный двойной номер, к заслуженным и маститым. Так попал я в последний вечер в общество Лазаря Львовича Лагина.

Мне, конечно, еще в Москве объяснили, что его надо избегать, что не доносами он опасен, а просто непроходимой глупостью и скверным характером. Но в Лондоне Лагии сразу же пошел, что называется, выше характеристической кривой. После первой автобусной поездки по городу, как только, остановились у гостиницы, раздался скрипучий лагинский голос па весь салон:

— Нина, все это прекрасно, что вы нам. Показали. Но вот в Ист-энд мы почему-то не заехали. Может быть, вы боялись испортить нам настроение видом трущоб?

Сидевшая рядом со мной Диана Тевекелян закрыла лицо руками. Я не осматривался в автобусе, но так, наверно, сделали еще многие. Нестерпимый стыд за идеологически выдержанного советского кретина.

А Нина — не Амбарданян, а наш британский гид, местная коммунистка по имени тоже Нина — очень забеспокоилась.

— Конечно, пожалуйста. Ист-энд? Там ничего такого… Я не думала, что вам интересно, но если хотите… Фред, Фред (водителю по-английски). Так. Завтра утром есть полтора часа до первой встречи. Фред подаст машину в восемь тридцать. Кто желает, поедем в Ист-энд, это не так далеко.

Наутро у Лагина нашлись-таки три попутчика. Они прокатились по Коммершиэл и Баркинг-роуд в Ист-Эндв (это старые дома вперемешку с «Черемушками») а приехали тихие. А я, гуляя в тот вечер с Кроном, спросил его, как же такой лицемер и остолоп мог написать милую сказку «Старик Хоттабыч»?

— Не беспокойтесь, это не он написал.

— А кто ж тогда?

— Я.

Мне стало досадно, что Крон меня разыгрывает. Но розыгрыша не было. Оказалось, что малоспособный, хоть и очень политически выдержанный фельетонист «Крокодила» Лагин наткнулся где-то на английскую сказку — осовремененную легенду о Джинне из бутылки. Он переписал ее на советскую действительность, освободил, как мог, от сверхъестественного и принес в Детгиз. Молодой Крон как-то зашел в редакцию прозы Детгиза, и ему показали рукопись Лагина. Идея нравилась, но написано было из рук вон. Не возьмется ли переписать? Взялся, деньги были нужны. Намучился очень — буквально все заново. Лагин знает, кто делал, и с тех пор ни разу не поздоровался — пробегает мимо, Александр Александрович даже думал, что Лагин откажется от поездки в Англию, узнав, что едет Крон. Но нет, не отказался.

— Желание посмотреть Ист-энд пересилило,— громко сказал, недослышавший Александр Александрович, и мы расхохотались от души.

В ту последнюю ночь жизни, номер один я даже доволен был, что попал с Лагиным: когда я уйду, его будут больше других выспрашивать, как я себя вел напоследок. Но Лазарь Львович быстро нашел, как испортить мне настроение. Он спросил:

— А почему это вы не распаковываете чемодан?

Я отвечал, что нам здесь жить всего ничего, но он напомнил: две ночи, неужели вам ничего не понадобится? Ему оставалось две ночи, мне одна, и назавтра я не хотел тратить времени на сборы. А он не отвязывался и, показалось мне, даже начал что-то подозревать. Подметил, что я «какой-то рассеянный», не слушаю его скрипучих жалоб на поведение других членов группы. Пытка, длилась часа два, пока он не захрапел.