Читаем Два цвета онлайн бесплатно

А н д р е й.

Л е й т е н а н т  Л и ф а н о в.

Т а м а р а.

В о е н в р а ч.

Б а р а б а н о в.

К о р о б к о в.

С и н и ц а.

Г а й д е н к о.

У ч и т е л ь  Н а у м а н.

Д и т е р.

Т е о.

У р с у л а.

Р е й н г о л ь д.

Г е л ь м у т.

Весной 1945 года, в разгар боев за Берлин, советские воины заняли здание гимназии, в котором расположился медсанбат. Действие происходит в гимнастическом зале, в кабинете естествознания, превращенном в операционную, в подвале, где свалены поломанные парты и стоят громоздкие шкафы с наглядными пособиями, на улице возле гимназии.

Входят  в о е н в р а ч  и  Б а р а б а н о в.

Барабанов освещает подвал, луч света выхватывает из темноты шкаф с запыленными стеклами, парты.

Б а р а б а н о в. Есть кто живой? Выходи!

В о е н в р а ч (прислушиваясь). Никого нет.

Б а р а б а н о в. Вроде бы нет. А проверить, однако, не мешает. (Выпускает очередь из автомата.)

Гулко звучат выстрелы, слышен звон разбитого стекла.

В о е н в р а ч. Зачем стреляешь? А если там… люди?

Б а р а б а н о в. Если люди — нечего им прятаться. А если прячутся, значит, не люди — фашисты. (Прислушиваясь.) Тихо, как на том свете. (Освещая стенку.) Товарищ майор… Глядите — круг, а внутри — крест… Это у немцев знак особенный. Вот, скажем, бомбежка или пожар, к примеру. Видите, кирка висит… пробиваешь этой киркой стенку… она тут в один кирпич уложена… и лезешь в другой подвал. А там в случае чего ищи такой же крест и двигайся, как в лесу, по зарубкам. Хитро́?

В о е н в р а ч. Хитро́.

Б а р а б а н о в (кричит). Э-э-э-э-эй! (Прислушивается.) Видали, как в старину-то строили? Наверху такая катавасия — упаси бог, а тут как в могиле — ни звука.

Слышится отдаленный взрыв.

Ого! Нашу артиллерию и здесь слыхать!

В о е н в р а ч (подошла к шкафу, вынула лейденскую банку). Знаешь, Барабанов, что это такое?

Б а р а б а н о в. Проходил я это… когда еще в школе учился, название забыл, однако.

В о е н в р а ч. Лейденские банки…

Б а р а б а н о в. Они самые. Память у вас — позавидуешь.

В о е н в р а ч. Сын перед самой войной… к экзаменам готовился. Повторял…

Б а р а б а н о в. Сын… Я и не знал, что у вас сын есть.

В о е н в р а ч. И я не знаю. Есть или был… Вот что, Барабанов. Скажи старшине, чтобы двери в подвал заколотили… на всякий случай.

Б а р а б а н о в. Сам заколочу. Это по нашей плотницкой части.

Возле шведской стенки стоят носилки с ранеными. Около  л е й т е н а н т а  Л и ф а н о в а  сидит  А н д р е й. На стене фотография Гитлера, награждающего железным крестом мальчика из фольксштурма. Входят  в о е н в р а ч, Б а р а б а н о в, Т а м а р а.

В о е н в р а ч. Как наши дела, Тамара.

Т а м а р а. Все нормально, Вера Алексеевна. Опять привезли раненых.

В о е н в р а ч. Скажи, Барабанов, у тебя в голове укладывается, что мы с тобой в Берлине?

Б а р а б а н о в. Укладывается.

В о е н в р а ч. А у меня не укладывается. Просто не верится.

Б а р а б а н о в. А вы в окошко гляньте, сразу видать — Берлин. Сержант, который раненых привез, говорит — наши к рейхстагу пробиваются.

В о е н в р а ч (показывая на фотографию). Взгляни, Барабанов, с какой любовью он смотрит на своего фюрера, этот мальчик.

Б а р а б а н о в. Волчонок.

В о е н в р а ч. Губы пухленькие, как у девочки… Как ты думаешь, Барабанов, когда кончится война?

Б а р а б а н о в. Завтра, товарищ военврач.

В о е н в р а ч (улыбаясь). Завтра? Может быть, и завтра. Только у меня все это не укладывается в голове.

Б а р а б а н о в. У меня укладывается.

К военврачу подходит Андрей.

А н д р е й. Товарищ военврач, разрешите обратиться.

В о е н в р а ч. Что тебе?

А н д р е й. К вам поступил раненый… лейтенант Лифанов… Вот он… лежит…

В о е н в р а ч. Что с ним?

А н д р е й. Товарищ военврач, просьба у меня… чтобы операцию лейтенанту Лифанову сделали вы сами, лично…

В о е н в р а ч. У нас есть хирурги не хуже меня.

А н д р е й. Говорят, у вас рука… счастливая.

В о е н в р а ч. Кто говорит?

А н д р е й. Вся дивизия говорит. И капитан Подтосин, и старший сержант Мокин, и сам подполковник Рощин.

В о е н в р а ч. А кто он, этот лейтенант, за которого ты просишь?

А н д р е й. Лейтенант Лифанов — командир разведчиков. Имеет девять боевых наград. Между прочим, три дня назад получил орден Александра Невского.

В о е н в р а ч (улыбаясь). Ну, если ты так настаиваешь… буду оперировать сама.

А н д р е й. Спасибо, товарищ военврач.

В о е н в р а ч. А ты что здесь делаешь? Тоже ранен?

А н д р е й. У меня пустяки — царапина.

Т а м а р а. Оля его перевязала. Говорят, герой, терпеливый.

В о е н в р а ч (улыбаясь). А как же иначе — солдат!

Андрей отходит к Лифанову.

Вот что, Барабанов, скажите Марченке, чтобы мальчишку этого из медсанбата не выпускали. Обидно будет, если какая-нибудь шальная пуля его заденет… за день до конца войны… (Улыбаясь.) Ты ведь обещал мне, что война кончится завтра?

Б а р а б а н о в. Так точно, товарищ военврач, завтра.

В о е н в р а ч (показывая на фотографию Гитлера). А это убери.

Военврач уходит. Барабанов снимает фотографию, разглядывает ее.

Б а р а б а н о в. Да, Адольф, плохо твое дело, если на таких пацанов вся надежда.

Слышатся удары кирки, падают на пол кирпичи, мелькает свет фонаря. Входят  Г е л ь м у т, Т е о, Д и т е р, Р е й н г о л ь д. Все они в форме фольксштурма. У Гельмута и Тео автоматы, у остальных карабины. Впереди с фонарем Г е л ь м у т.

Д и т е р (Гельмуту). Зачем ты убил этого несчастного пса?

Г е л ь м у т. Меня раздражал его вой.

Д и т е р. Ему кто-то перебил лапу.

Г е л ь м у т. Пса пожалел! Нас было сто двадцать человек, а сколько осталось?!

Д и т е р. Собака тут ни при чем.

Г е л ь м у т. Заткнись! Ты мне надоел, слышишь?!

Т е о. Дальше идти некуда. Мы в тупике.

Р е й н г о л ь д. В тупике? Почему в тупике? Ты врешь, Тео!

Т е о (освещая стены подвала). Смотри сам. Перехода в другой подвал нет.

Р е й н г о л ь д. Что же делать, Гельмут? Дитер, что ты уселся? Почему ты молчишь, Тео? Что вы все застыли?.. Надо что-то делать.

Т е о. Что делать?

Р е й н г о л ь д. Возвращаться назад… Нет, назад нельзя — там русские. А если… наверх? Если выбраться наверх? Что там, наверху?

Т е о. А ты не знаешь, что там, наверху?

Р е й н г о л ь д. Думаешь… русские?

Т е о. Нет, не думаю. Знаю. Русские.

Д и т е р. От банка надо было идти прямо, а мы отклонились на север.

Г е л ь м у т. Можно подумать, что ты знаешь, где мы находимся.

Д и т е р. Догадываюсь.

Г е л ь м у т. Догадываюсь, догадываюсь… О чем ты догадываешься?!

Т е о. Если бы от банка мы пошли прямо, мы все равно угодили бы к русским. Вы что, дети? Вы не понимаете, что происходит?

Г е л ь м у т. Ну-ка, скажи. Скажи. Объясни, что происходит!

Т е о. А ты сам не понимаешь?! Русские — везде. Всюду. Они окружили нас со всех сторон. Мы ползаем по этим проклятым подвалам целый день и всюду натыкаемся на русских. И все равно куда идти. Вперед, назад, на юг, на север… К черту! Я больше никуда не двинусь! И пусть будет что будет! Мне наплевать. Пусть приходят русские и делают со мной что хотят! Я не двинусь с места. Война кончилась. Понимаешь, Гельмут, кончилась! Мы в тылу у русских. В глубоком тылу. Это просто чудо, что нас еще не перестреляли, как куропаток. Почему мы должны выполнять приказ этого плешивого лейтенанта, который сам, наверное, давно вышел из игры?!

Г е л ь м у т. Ты хочешь знать, почему?! Потому, что он был последним офицером, которого мы видели. И мы выполним его приказ — мы доберемся до центра и примем участие в обороне ставки фюрера.

Т е о. К черту! Этот плешивый давно уже переоделся в штатское и прячется где-нибудь в укромном местечке. Почему он с нами не пошел?!

Г е л ь м у т. Молчать!

Т е о. Не ори.

Г е л ь м у т. Встать!

Т е о. Я сказал — не ори.

Г е л ь м у т. Встать! Я приказываю — встать!

Т е о. С чего это я должен тебя слушать?

Р е й н г о л ь д. Тебе трудно встать? Встань, если он просит.

Т е о. Если бы он просил. Он приказывает.

Г е л ь м у т. Да, приказываю. Если вы не хотите погибнуть, вам нужен командир.

Т е о. Ты?

Г е л ь м у т. Я.

Т е о. Почему ты?

Г е л ь м у т. А кто? Рейнгольд? Дитер? Или ты?

Т е о. Во всяком случае, в военном деле я понимаю больше тебя. И пока ты сидел за партой, я помогал саперам.

Г е л ь м у т. Ты прекрасно знаешь, за какой партой я сидел. Я учился в Напола, в школе, где учат командовать такими болванами, как ты. Встать!

Т е о. Им приказывай, если они тебя послушают. А я больше не воюю. Баста! (Бросает автомат.)

Г е л ь м у т. Ты бросил оружие?! Ты знаешь, что за это полагается?

Т е о. Знаю.

Г е л ь м у т (вскидывает автомат). Встать!

Т е о (поднимаясь). Ты что, взбесился?

Г е л ь м у т (истерически). Война не кончилась. И я расстреляю тебя как дезертира!

Т е о (Рейнгольду и Дитеру). А вы что… стоите? Вы что, не видите — он обезумел?

Г е л ь м у т. Нет, я не обезумел. Я выполняю свой долг. Я выполняю приказ командующего обороной Берлина. Трусы и дезертиры должны быть уничтожены на месте. И то, что ты был моим другом… не помешает мне выполнить приказ. Отойди к стене.

Д и т е р. Гельмут… Тео просто устал, он не подумал хорошенько, что говорит. Я уверен, он не собирался сдаваться в плен.

Т е о. Я не собирался сдаваться… Я просто. Я не знаю, что со мной было… Какое-то затмение. Ты знаешь меня, я не трус. Я докажу, что я не трус. Докажу.

Г е л ь м у т. Ладно. (Опустил автомат.) Я готов поверить тебе. Будем считать, что ничего этого… не было. Подними автомат.

Тео поднимает автомат.

Прежде всего мы должны выяснить, где мы находимся.

Д и т е р. Теперь я могу сказать точно. Это гимназия Шредера.

Р е й н г о л ь д (присвистнул). Русские заняли ее еще два дня назад.

Г е л ь м у т (Дитеру). Ты уверен, что не ошибся?

Д и т е р. Уверен. Это моя гимназия. (Осветив фонарем бирку на шкафу.) Голова оленя — герб нашей гимназии.

Г е л ь м у т. Что там, наверху… вокруг?

Д и т е р. Вокруг гимназии большой парк и спортивные площадки. На улицу выходит только фасад.

Г е л ь м у т. Вот что, Тео. Ты поднимешься наверх и выяснишь… как нам отсюда выбраться. Что там, наверху… у русских. Иди.

Т е о. Выяснить обстановку. Понял. (Уходит.)

Р е й н г о л ь д. Он не вернется. Он сбежит к русским и выдаст нас. Зачем ты его отпустил?

Г е л ь м у т. Вернется. Я знаю Тео лучше тебя. До того, как меня направили в Напола, мы учились в одном классе и сидели на одной парте. Тео надежный парень.

Р е й н г о л ь д. У меня пересохло в горле. Где раздобыть хоть каплю воды?

Л е й т е н а н т  Л и ф а н о в  и  А н д р е й. Рядом на койках  р а н е н ы е.

Л и ф а н о в. Не бойся ты за меня, Андрюша. Мы, Лифановы, порода крепкая, живучи, как кошки… Обойдется… Увезу я тебя в свой Воронеж. Домик у нас там свой… На чердаке велосипед. Когда уходил, в рогожу его завернул… Ты на велосипеде-то умеешь?

А н д р е й. Умею. Сосед у нас в Сокольниках, Курт… Я тебе говорил — немец… У него женский «Дюркопф» был. Хороший велосипед.

Л и ф а н о в. Ты бы сбегал узнал, будет мне операция? Чего тянуть-то?

А н д р е й. Будет, Володя. Вера Алексеевна сама обещала сделать. Только подождать надо… пока операционную развернут.

Л и ф а н о в. Скажи сестре, — может, укол какой сделает… Болит, зараза…

Входит  Т а м а р а.

Т а м а р а (Андрею). Ну как твой лейтенант?

А н д р е й. Укол просит. Ты бы сказала… кому надо.

Т а м а р а. А чего говорить? Сама и сделаю. (Подходит к столику, берет шприц.)

А н д р е й. Может… Олю позвать?

Т а м а р а. Сама. Не беспокойся, умею. (Набирает лекарство, подходит к лейтенанту, делает укол.)

Л и ф а н о в. Спасибо, девочка… Андрюша, ты далеко не уходи… Слышишь?

А н д р е й. Слышу.

Андрей и Тамара отошли в сторону.

А н д р е й. Курить охота. Может, разживешься у кого махорочки?

Т а м а р а. Махорочки нету. Сигару хочешь?

А н д р е й (удивленно). Сигару?

Т а м а р а. У меня целая коробка.

А н д р е й. Ты что… сигары куришь?

Т а м а р а. Да нет. Просто коробка понравилась! Гавана.

А н д р е й. Где они, твои сигары? Тащи.

Т а м а р а (вынимает коробку из сумки). Угощайтесь, сэр.

А н д р е й (закурил, закашлялся). Тебя как звать?

Т а м а р а. Тамара я. А ты — Андрей. Я тебя в штабе видела. Я там окна мыла. (Кивнула в сторону Лифанова.) Ты со своим лейтенантом приходил. Он тебя Андрюшкой называл… я слышала.

А н д р е й. В Найдорфе, что ли?

Т а м а р а. Там. А ты давно воюешь?

А н д р е й. Третий год.

Т а м а р а (удивленно). Третий год? Сколько же тебе лет?

А н д р е й. Хватает.

Т а м а р а. Ты в разведке, да?

А н д р е й. Нет. В оркестре.

Т а м а р а (недоверчиво). Правда?

А н д р е й. Правда. На барабане играю.

Т а м а р а. На барабане? А медаль за что?

А н д р е й. У нас в оркестре так заведено: полтонны пшенки умял — получай медаль.

Т а м а р а. Ладно врать-то.

А н д р е й. Точно тебе говорю. Тонну съел — орден.

Т а м а р а. Ну, а по правде?

А н д р е й. По правде? Сказал бы, да не люблю хвастать.

Т а м а р а. А ты не хвастай. Скажи.

А н д р е й. Ладно, скажу. Только между нами. Договорились?

Т а м а р а. Ну?

А н д р е й. Про «катюшу» слыхала?

Т а м а р а. А как же!

А н д р е й. Кто изобрел, знаешь?

Т а м а р а. Нет.

А н д р е й (скромно). Я.

Т а м а р а (рассмеялась). А я-то уши развесила!