Читаем Два соперника онлайн бесплатно

Холодный осенній вечеръ. Луна свтитъ во всю. Мимо палисадника одной изъ дачъ бродитъ очень молодой человкъ въ блой фуражк и съ сучковатой самодльной палкой, посматриваетъ на освщенныя окна дачи и посвистываетъ. Прошелся онъ мимо палисадника разъ, прошелся два раза, три — и остановился у ршетки. Въ садик за ршеткой пробжала блая мохнатенькая собаченка.

— Мимишка! Мимишка! покликалъ онъ ее. Собаченка пронзительно на него залаяла и бросилась на балконъ дачи, гд стала царапаться въ запертую дверь, просясь въ комнаты. Молодой человкъ устремилъ свой взоръ на балконъ и сталъ насвистывать романсъ «Только стало смеркаться немножко». Онъ свисталъ его умышленно громко, стараясь, очевидно, обратить на себя вниманіе. Дверь на балкон отворилась, показалась лысая голова съ папироской, дала пинокъ взвизгнувшей при этомъ собаченк и пропустила ее въ комнаты.

— Фу, ты, пропасть! Гд-же это Наденька-то? пробормоталъ молодой человкъ. — Самъ отецъ вышелъ собаку впустить, а Наденьки нтъ.

Онъ началъ вперивать взоръ въ стеклянную балконную дверь, стараясь увидать въ комнат Наденьку, но стекла были запотвшія и онъ не увидалъ ничего. Онъ еще раза два прошелъ мимо палисадника и сталъ свистать «Тигренка». За ворота палисадника вышелъ кучеръ въ безрукавк и съ трубкой и слъ на скамейку.

«Просить кучера вызвать горничную Феню, а Феню просить вызвать Наденьку», мелькнуло въ голов молодаго человка. «Два пятіалтынныхъ есть… Кучеру дать пятіалтынный и Феньк пятіалтынный… На табакъ, впрочемъ, къ завтраму у меня ничего не останется. Ну, да гильзы есть, а на табакъ я могу занять у Ульянова двугривенный».

Онъ подошелъ къ кучеру и учтиво поклонился.

— Вы съ здшняго двора, любезный? спросилъ онъ.

— Съ здшняго. У доктора служимъ.

— Такъ вотъ вамъ на чай и будьте добры вызвать мн горничную Феню, вотъ изъ этой дачи. У Прохоровыхъ она живетъ.

Кучеръ сверкнулъ глазами, отстранилъ руку молодаго человка и сказалъ:

— За Феньку я теб, баринъ, ноги обломаю — вотъ что…

— То есть какъ это? За что-же?

— Пошелъ… Пошелъ… А то такую встряску дамъ, что не скоро забудешь!

— Позволь… Да я не къ Фен. Мн на Феню наплевать. Ты, можетъ быть, къ ней меня ревнуешь, такъ я хочу у ней только попросить, чтобы она прохоровскую барышню ко и вотъ сюда къ ршетк на минутку вызвала.

— Знаю я васъ, чертей!

— Голубчикъ, я при теб и скажу Фен, что мн нужно.

Кучеръ подумалъ и сообразилъ:

— Ну, давайте сюда… Что у васъ тамъ? протянулъ онъ руку.

Молодой человкъ сунулъ кучеру въ руку пятіалтынный. Кучеръ ушелъ и минутъ черезъ пять вышелъ за ворота съ толстенькой, коротенькой горничной въ ситцевомъ плать и бломъ передник нмецкаго покроя.

— Здравствуйте, Феня, обратился къ ней молодой человкъ. — Мн очень нужно видть Надежду Емельяновну. Нельзя-ли ее на минутку въ садъ вызвать? Мы завтра узжаемъ съ дачи и мн нужно сказать ей нсколько словъ. Вотъ вамъ на помаду… Возьмите…

— Можно то можно, отвчала горничная. — Я шепну ей… Только у насъ теперь женихъ сидитъ.

— Какъ женихъ? Какой женихъ? быстро спросилъ молодой человкъ и нижняя челюсть его какъ-то нервно затряслась.

— То есть онъ еще не женихъ, но мы его считаемъ за жениха. Они недавно овдовли я очень скучаютъ. У нихъ домъ на Петербургской и сегодня они намъ яблоковъ корзину изъ своего сада съ Петербургской привезли.

— Это такая гладкобритая морда съ носомъ луковицей? Такой въ род пастора? Тотъ самый, что у васъ разъ на балкон съ Емельяномъ Васильевичемъ въ винтъ игралъ?

— Вотъ, вотъ… А только они не пасторы… Они чиновники…

«Фу… вздохнулъ молодой человкъ и почувствовалъ, какъ у него на лбу подъ фуражкой сталъ выступать обильный потъ. «Женихъ… Да разв онъ можетъ быть ея женихомъ? Вдь ему, я думаю, за пятьдесятъ лтъ».

— Подождите… Сейчасъ я шепну барышн… Можетъ быть, она и выйдетъ къ вамъ… проговорила горничная и юркнула на дворъ.

— Постойте, Феня! окликнулъ ее молодой человкъ и спросилъ:- Что-жъ, онъ богатый?..

— Какъ-же-съ… А шведки? Вдь онъ на пар шведокъ въ собственной колясочк прізжаетъ. И по сейчасъ он на двор стоятъ. Ихняго кучера мы теперь чаемъ поимъ. Кром того у нихъ домъ и въ саду яблоки. Сейчасъ я шепну барышн.

Горничная сдлала движеніе.

— Еще чуточку, Феня! Одну минуту… остановилъ ее молодой человкъ и спросилъ: — да барышн-то онъ нравится?

— Да что-жъ наша барышня?.. Тутъ главное папенька съ маменькой… Емельянъ Васильичъ ихъ очень цнятъ. Вдь они, этотъ самый женихъ-то, на хорошемъ мст, говорятъ, они почти ужъ генералъ. Анна Федоровна тоже за ихъ внимательность большую къ нимъ склонность… Очень ужъ онъ имъ по нраву пришелся съ прошедшей недли, женихъ-то этотъ самый… Емельянъ Васильичъ все жалуются на ревматизмъ… простудились они тутъ какъ-то… Вдругъ этотъ женихъ являются къ намъ играть въ винтъ и привозятъ Емельяну Васильичу пару фуфаекъ. «Вотъ, говоритъ, это по весн я заграницей купилъ. У меня цлая дюжина, такъ неугодно-ли вамъ парочку»… И подарилъ.

— Господи Боже мой! Изъ-за фуфайки и вдругъ губить молодую двушку! — воскликнулъ молодой человкъ.

— Не изъ-за фуфайки. Фуфайки что! А изъ-за того Анна Федоровна ихъ полюбили ужъ очень, что какъ Емельянъ Васильичъ надли на себя эту фуфайку — сейчасъ у нихъ и ревматизмъ прошелъ. Говорятъ, она изъ какой-то особенной шерсти и наговоренная. Ну, такъ вы погодите… Я сейчасъ.

— Еще чуточку, Феничка… Одну минуту. Сама-то Надежда Емельяновна что объ этомъ жених говоритъ? — допытывался молодой человкъ.

— Ахъ, какой вы, баринъ, любопытный! Да ничего не говоритъ, — улыбнулась горничная. — Что-же ей говорить? Она знаетъ, что ей пристроиться пора, а другихъ жениховъ нтъ. Не за гимназистовъ-же ей выходить.

Молодой человкъ вспыхнулъ.

— Гимназистамъ никто и не позволитъ жениться. Все это ты вздоръ городишь… заговорилъ онъ. — Но гимназисты не на вкъ гимназисты. Они всегда могутъ выдти изъ гимназіи, поступить на мсто и получать жалованье.

— Это еще когда-то улита детъ, да когда-то прідетъ.

— Вздоръ. Гимназисту никто не запрещаетъ бросить гимназію, когда онъ хочетъ. Броситъ гимназію и начнетъ служить.

— Однако вотъ гимназисты-то танцуютъ-танцуютъ съ барышней на танцовальныхъ вечерахъ и ни одинъ еще ей вера не подарилъ, а Иванъ Артамонычъ привезъ сегодня ей веръ и подарилъ.

— И она взяла?! воскликнулъ молодой человкъ.

— Да отчего-же не взять-то! Вы посмотрите-ка, какой веръ-то… Рублей двадцать пять стоитъ, а то и больше. Весь рзной… Изъ кости… Съ пухомъ… съ зеркальцемъ.

— Подлецъ!

— Фу, ты пропасть! Чего вы ругаетесь то?

Вмсто отвта молодой человкъ скрежеталъ зубами.

— Такъ звать барышню-то? Или, быть можетъ, отдумали? спросила горничная.

— Непремнно, непремнно. Именемъ Бога проси ее, чтобы она ко мн вышла вотъ сюда къ ршетк, хоть на минутку…

Горничная побжала въ ворота. Молодой человкъ кусалъ губы и бшено ковырялъ палкой землю.

Стукнула балконная дверь. Молодой человкъ вздрогнулъ и весь обратился въ зрніе. На балкон появилась Наденька, быстро соскочила со ступенекъ и пошла по дорожк садика, бойко направляясь къ ршетк. выходящей на улицу. Наденька была полненькая блокуренькая двушка небольшаго роста. Одта она была въ пестрый малороссійскій костюмъ, дв увсистыя косы разстилались по ея спин далеко ниже таліи.

— Петръ Аполонычъ! Гд вы? тихо спрашивала она.

— Здсь, здсь, отвчалъ молодой человкъ, выглядывая изъ-за подстриженной акаціи и протягивая сквозь ршетку руку.

— Ну, здравствуйте… Вы мн что-нибудь хотите сказать? спросила Наденька.

— Пришелъ проститься съ вами, такъ какъ мы завтра перезжаемъ съ дачи въ городъ, и хочу сказать…

Молодой человкъ запнулся и остановился.

— Кучеръ съ вашего двора стоитъ у воротъ и подслушиваетъ, произнесъ онъ, понизивъ голосъ до шепота. — Могу я войти къ вамъ въ садъ?

— Въ садъ-то?… Пожалуй, войдите… Только я боюсь, какъ-бы наши не увидали. Скажутъ: «вотъ, выскочила къ молодому человку»… Говорите скорй, что вамъ надо.

— Ага! Боитесь! Боитесь!.. Я знаю, чего вы боитесь… Вы жениха боитесь… чуть не вскрикнулъ молодой человкъ.

— Какого жениха?

— Пожалуйста не притворяйтесь. Я все знаю. У васъ этотъ бритый пасторъ… старикъ Иванъ Артамонычъ въ гостяхъ сидитъ.

— Ну, да… А только какой-же онъ старикъ? Да и не женихъ онъ.

— А веръ, который онъ вамъ подарилъ? А дв фуфайки папеньк?.. Я знаю все.

— Ну, такъ что-жъ изъ этого? Веръ онъ мн подарилъ, это точно, но… Чего-жъ вы стоите на улиц-то? Идите въ калитку, ежели ужъ хотите. Да отчего вамъ не зайти къ намъ въ комнаты? Вдь вы знакомы съ папенькой и маменькой, такъ ужъ лучше явно придти къ намъ, чмъ тайно. Будто за книгой пришли. У меня есть вашъ водевиль «Вспышка у домашняго очага», который мы съ вами играли. Пойдемте въ комнаты.

— Не желаю я нарушать вашъ пріятный тетъ-а-тетъ съ пасторомъ… или какъ онъ тамъ? Съ бритымъ ксендзомъ, что-ли… — рзко проговорилъ молодой человкъ, сердито дернулъ калитку и вошелъ. въ садикъ.

— Послушайте. Петръ Аполонычъ, да чего вы сердитесь? — недоумвала двушка.

— Я не сержусь, но я оскорбленъ, за васъ оскорбленъ. Выходить замужъ за старика, который втрое старше васъ! — негодовалъ молодой человкъ.

— Ужъ и втрое! Ему всего сорокъ лтъ.

— Съ большимъ хвостикомъ, а вамъ восемнадцать. Ну-ка, сорокъ девять, дленные на восемнадцать?

— Да и съ чего вы взяли, что я выхожу за него замужъ?

— А не выходите замужъ, такъ нечего брать и подарковъ. Веръ, корзинка съ яблоками… Гд тутъ благородство?

— Это сплетня, совсмъ сплетня… — растерялась двушка. — Пойдемте къ намъ и вы увидите, что никакого тетъ-а-тета у меня съ Иваномъ Артамонычемъ нтъ. Онъ пріхалъ къ намъ поиграть въ винтъ съ папенькой и маменькой и ужъ они сидятъ и играютъ втроемъ съ болваномъ.

— Не пойду. Сердце обольется кровью… Веръ… яблоки… И какое неблагородство!

Молодой человкъ снялъ фуражку и слъ на скамейку, поспшно вытирая на лбу обильный потъ.

— Послушайте, что жъ это такое?.. начала двушка. — Пришли проститься, а сами вдругъ дерзости говорите… И наконецъ, по какому праву?..

— По какому праву? По праву любви-съ… Я Надежда Емельяновна, въ васъ влюбленъ, влюбленъ безумно! Я готовъ на все, на вс жертвы…

Двушка попятилась и потупилась.

— Вы влюблены въ меня? Я этого не знала, — проговорила она.

— Да-съ… влюбленъ… Съ послдняго спектакля влюбленъ, со «Вспышки у домашняго очага». Влюбленъ безумно. Я даже и учиться не могу… Да и Богъ съ нимъ, съ ученьемъ… Довольно… Я теперь въ послднемъ класс, а послдняго класса мн и не надо. Люди живутъ и получаютъ на служб хорошія деньги и безъ послдняго класса. Наденька! Будь моею! Я люблю тебя…

Молодой человкъ ринулся къ двушк и схватилъ ее за об руки.

— Тише, тише! Что вы кричите! шептала она, но не освобождала рукъ.

— О любви своей я могу кричать на всхъ перекресткахъ. Тутъ ничего нтъ постыднаго. Это чувство благородно, возвышенно… Это не то что взять отъ старика веръ и яблоки.

— Ахъ, вы все съ попрекомъ… Какая-же это любовь, коли вы такія слова…

— Истинная любовь, благородная, безкорыстная. Я знаю, что у васъ ничего нтъ, но я ршился трудиться, какъ волъ, и потому отвтьте — любите-ли вы меня?

Произошла пауза.

— Я право не знаю… Вы такъ вдругъ… пробормотала двушка, совсмъ растерявшись.

— Старикъ? Хотите продать себя богатому развратнику? Ну, будьте счастливы… А у меня есть револьверъ… трагически прошепталъ молодой человкъ и отвернулся.

— Послушайте, Петръ Аполонычъ… Мн жалко васъ… Я люблю васъ, но… Сядемте, поговоримте, сказала двушка.

— Любишь? Любишь? Такъ дай-же обнять тебя! Дай сжать въ жаркихъ объятіяхъ и запечатлть передъ небомъ и землей…

Молодой человкъ обхватилъ двушку за шею, привлекъ къ себ на грудь и осыпалъ ее поцлуями. Она отбивалась.

— Петръ Аполонычъ… что-жъ это такое! Такъ нельзя… Насъ съ балкона увидть могутъ… Да и съ улицы видно… Такъ не хорошо… Вы знаете, здсь сплетня… Пронесутъ — и завтра-же все будетъ извстно. Оставьте, Бога ради оставьте… Сядемте лучше… бормотала она и наконецъ вырвалась и стала поодаль, оправляя помятое платье.

— Пусть вс смотрятъ… Душа моя чиста… Я хочу благородно… Не боюсь я ни людскихъ пересудъ, ни сплетенъ! съ пафосомъ шепталъ молодой человкъ, поднимая съ земли фуражку, которая упала у него во время объятій.

— Вы-то не боитесь сплетенъ, да я-то боюсь… Я двушка… Я должна беречь себя… бормотала двушка, озираясь то на балконъ, то по направленію къ ршетк, граничащей садъ съ улицей — Ей Богу… Какъ вы не осторожны…

— И не долженъ быть остороженъ, ежели знаю, что за мной никакой старикъ… то есть никакая старуха не подсматриваетъ.

— Вы все дерзничаете, а между тмъ говорите, что любите! вздохнула двушка.

— Не дерзость это, Наденька, а благородное негодованіе, оскорбленіе за васъ, которую я считаю своей святыней. Ну-съ, теперь сядемте и поговоримъ, на что я ршился.

Двушка была какъ на иголкахъ.

— Хорошо, сядемте вонъ на той скамейк, но только говорите скоре, потому меня дома хватиться могутъ… сказала она.

— Скорй я говорить не могу, потому здсь программа цлой жизни.

— Какой жизни?

— Моей и вашей…

— Петръ Аполонычъ, объ этомъ мы лучше въ другой разъ, ежели вамъ надо долго разговаривать.

— Сегодня надо ршить или никогда, потому завтра мы съзжаемъ съ дачи, посл завтра начнутся классы и надо знать, вносить-ли деньги за ученье или не вносить.

— Да зачмъ вамъ бросать ученье?

— Ахъ, неразумная наивность! Наденька! Молю васъ, ршимте это дло.

— Ну, погодите, я прежде посмотрю, что папенька, маменька и гость длаютъ. Спрячтесь вонъ тамъ за кустами, а я сейчасъ…

Двушка пошла на балконъ, побыла немного въ комнатахъ и вскор вернулась.

— Играютъ въ винтъ. Въ самый азартъ вошли сказала она. — Ну, сядемъ.

И они сли на скамейку.

Молодой человкъ обнялъ двушку и спросилъ:

— Надя! Любишь-ли ты меня настолько, чтобъ пойти на вс жертвы?

— Постойте, не обнимайте меня. Я боюсь, что наша горничная Феня побжитъ сейчасъ за водкой къ ужину для Ивана Артамоныча и папаши и увидитъ насъ, отвчала двушка, освобождаясь изъ объятій и отодвигаясь отъ него.

— Ну, такъ что-жъ изъ этого? Ежели ты ршилась пойти на вс жертвы и лишенія, то пускай вс видятъ нашу любовь.

— Я не знаю, Петръ Аполонычъ, про какія жертвы и лишенія вы говорите…

— Зачмъ — Петръ Аполонычъ? Называй меня просто Пьеръ…

— Ну, Пьеръ… Ну, хорошо… Только я не знаю, какія жертвы.

— Первое время, разумется, мы должны жить въ бдности, въ одной комнат и снискивать себ пропитаніе случайными работами.

— То есть какъ это?

— Да вдь завтра утромъ я явлюсь къ твоимъ родителямъ и буду просить твоей руки.

— Ахъ, нтъ! И не длай этого. Меня не отдадутъ за тебя.

— Не отдадутъ? спросилъ молодой человкъ. — Ну, въ такомъ случа бжимъ и обвнчаемся тайно.

— Зачмъ-же бжать-то? Вы сначала найдите себ хорошее мсто, тогда и отдадутъ. Папенька еще недавно сказалъ: «ежели попадется человкъ, который получаетъ двсти рублей жалованья»…

— Пока я найду такое мсто, я умру съ тоски и печали. Намъ нужно обвнчаться не позже будущаго мсяца.

— Да вдь у васъ даже и на свадьбу-то денегъ нтъ. Вдь свадьба-то дорого стоитъ. Вотъ мой дядя, маменькинъ младшій братъ, внчался по весн, такъ ему свадьба-то сколько денегъ стоила!

— Я продамъ вс мои книги, атласъ, словари, даже лодку — и вотъ деньги на внчанье…

— Полноте, полноте… У васъ даже фрака нтъ. А фракъ-то что стоитъ!

— Фрака нтъ? Можно и безъ фрака…

— А безъ фрака какое-же это внчанье!

— Стало быть, ты не ршаешься на вс жертвы?