Читаем Душистый аир онлайн бесплатно

С литовского перевела Д. Эпштейнайте

Первые произведения Витаутаса Бубниса были опубликованы в 1956 году. С тех пор он создал много повестей и рассказов. Имя талантливого писателя хорошо известно литовским читателям. В. Бубнис пишет и для детей и для взрослых.

В сборник «Душистый аир» вошли рассказы и повесть, навеянные воспоминаниями о нелегком детстве. В. Бубнис родился в 1932 году в деревне Чюдишкю, в буржуазной Литве. Родители его были крестьянами. Писатель пишет о жестокой власти земли в мире, где господствуют законы частной собственности, о фашистской оккупации, о трагических судьбах детей, захваченных войной.

По окончании Вильнюсского пединститута В. Бубнис занимается журналистикой. Ныне он главный редактор литовского журнала «Школьник».

Рисунки Э. Жяубериса

Я не могу вам показать ее сегодня, так же как и деревянную тележку, глиняную свистульку и трещотку из лучинок.

Ее давно уже нет.

И все же почему я постоянно вспоминаю все это? Я вспоминаю вечера, когда брат сидел за столом и читал про сиротку Элени́те и ее братца, что стал ягненком. Он читал сказку за сказкой из одной и той же книжки, другой у него просто не было. У меня же имелась самодельная тележка, кнут я тоже себе свил, а вот книги у меня не было…

— Еще… Почитай еще что-нибудь, — приставал я к нему.

У стены скрипела дощатая кровать. Отец сердито кряхтел и вздыхал.

— Будет. — Брат вставал и гасил лампу. — Керосин — это тебе не вода, из колодца не зачерпнешь.

Я лежал в темноте с открытыми глазами и никак не мог уснуть. Думал, размышлял, но, как ни силился, не мог понять, откуда берется книга, в которой помещается столько интересного…

Сам не знаю, как это вдруг у меня получилось.

Однажды я взял бумажный мешок из-под сахара, расправил его, разрезал на небольшие полоски, сложил их пополам и сшил шерстяной ниткой. На одних листках вывел буквы, которые знал, по одной на каждом, а на других нарисовал домик, собаку. Потом еще букву и еще домик…

— Отец, а у меня книга.

Он сидел у окна на лавке и чинил упряжь. Кинул беглый взгляд в мою сторону и проговорил:

— Ладно, не путайся под ногами.

Я потоптался рядом:

— Мама, у меня книга…

Мама перестала вертеть веретено, стряхнула с передника приставшую кострику и взяла мою книгу. Помусолила растрескавшиеся пальцы и принялась листать шершавые страницы, то и дело спрашивая:

— А тут что написано?

Я забрался к ней на колени, от которых пахло льном, и стал читать. Про волшебный замок, где живет дракон о семи головах и стережет заколдованные сокровища; про мачеху, как она кинула пасынка у межи, чтобы ведьмы подобрали; про сестрицу Элените…

Я читал да читал, а мама слушала. У нее было ясное, ласковое лицо, а глаза смотрели куда-то очень далеко…

— Хорошая у тебя книга, — промолвила она.

…Много лет промчалось с тех пор. У меня большая библиотека дома. Но среди огромного количества книг нет ее, моей первой книжки. Она не сохранилась. А будь она тут — сумел бы я нынче прочесть ее?

Точно не скажу, сколько времени я спал. Было темно и тихо, но я уже знал, что не усну. Ни за что не сомкну глаз. Скорей бы только мама встала. Скорей бы утро. А тогда… тогда я получу подарок.

Я знал, что такое подарок, хотя мне еще никогда ничего не дарили. Бе́нюс Тра́кимас показывал мне ножик с костяным черенком и говорил, что это ему дядя из города привез. В другой раз он показал мне губную гармошку. Дунуть не дал — мол, слюней напущу. Это тоже был подарок все того же доброго дяди. У меня не было такого дядюшки. Иногда приходила к нам бабушка — принесет яблок или головку сушеного сыра с тмином, и все. Но это были гостинцы, а подарок — совсем другое дело.

Недавно бабушка опять пришла к нам. Добрела по снегу, принесла свои гостинцы.

Я жевал желтый, точно воск, бабушкин сыр и вдруг спросил:

— Бабушка, а когда ты мне подаришь?

— Что подарю?

— Не знаю…

Я думал и о ножике, и о губной гармошке, и о многих других вещах, но сказать не решался.

— Я тебе сыру принесу, — сказала бабушка.

— Это же не подарок.

— А какого тебе хочется подарка?

— Мне… я… ой, бабушка…

Я заикался, не мог слова вымолвить. Нет, я не стану просить ни ножик, ни губную гармошку. А вдруг бабушка принесет такое, что и во сне не снилось.

— В ночь под Новый год Дед-Мороз принесет тебе подарок. Он всегда что-нибудь дарит хорошим детишкам.

— Мне он еще ничего не приносил.

— Принесет, вот увидишь. Войдет тихонько, положит подарок и уйдет. Ты его самого и не увидишь…

«Что принесет? Что?» Я свернулся калачиком под одеялом и зажмурился. Так и чувствую в руке холод от черенка складного ножика… Нет, не ножик. Я слышу переливы губной гармошки… Нет, это не гармошка. Я вижу книгу и в ней множество цветных картинок… Вот заяц. Он выскакивает из книги, стукает задней лапкой о земляной пол и говорит: «Я принес подарки». Потом заяц начинает хохотать и хохочет так, что губа лопается…

— Вставай, — слышу я голос.

Заяц пропал.

— Где же подарки? Где подарки? — кричу я.

— Да вставай же ты…

Я вскакиваю. В комнате светло. Пахнет дымом и свежим хлебом.

— Кто приходил? — Я тру глаза, а мама улыбается.

— Сегодня Новый год. — И она целует меня. — Он будет лучше старого, я верю.

— Мама, а подарок? — напоминаю я. — Подарок!

Я выскакиваю из постели в одной рубашке. Холод пронизывает тело. Мама накидывает на меня свой ватник.

— Где подарок?

Она озирается по сторонам. Неужели наша комната так велика, что не сразу заметишь что-нибудь?

— Дед-Мороз, мама…

— Конечно, конечно, он не мог тебя обойти, — говорит мама, а сама оглядывается. — Что-то бабушки не видать. Не захворала ли? Она же собиралась к нам…

Я вижу, как напряженный мамин взгляд останавливается на окошке, где в маленьком оттаявшем уголке стекла мерцает холодное солнце.

— Иди-ка сюда, — шепчет мама. — Конечно, я же говорила: он приходил. И оставил тебе подарок. Он ко всем приходит.

Она садится на лавку под окном, я забираюсь туда с ногами и стараюсь разглядеть, где же подарок.

— Видишь? — осторожно, кончиками пальцев мама дотрагивается до заиндевевшего стекла. — Вот это — роза… Большие, пышные цветы, лепестки белые, а середка розовая. А вот настурция, видишь? Ромашки… Ишь как смеются. И еще… смотри, вот избушка. Крохотная, еле видать. И дым из трубы валит, и окошки замерзли. Видишь?

Мамино лицо слегка разрумянилось, часто мигают ее серые глаза с темными ресницами. Я порываюсь что-то произнести, но бросаю взгляд на окно и замолкаю. Я слушаю мамин голос, гляжу на изукрашенное инеем стекло и обнаруживаю там множество диковинных вещей, которые мама показывает мне.

Вон бор еловый, колодец возле избушки и журавель при нем. А вот собака. Замерзла, бедняжка. Видишь?

— Вижу, мама, вижу.

— Это все Дед-Мороз рисовал. Пришел и нарисовал. Для тебя.

Я долго торчу на лавке. Разглядываю искристое стекло, оторваться не могу. Так бы сидеть все время и смотреть на подарок Деда-Мороза. Смотреть и верить: он приходил.

В те времена частый березнячок по ту сторону поля казался мне таинственной грозной пущей, речка Швя́ндре, которая протекала мимо, — могучей полноводной рекой, а холм за деревней — высоченной горой. Целыми днями я носился по двору, играл в огороде. За небольшим садиком начиналось болото — большое, глубокое и с одного конца топкое. Там рос аир, трещали лягушки, расцветала зеленой ряской темная вода.

Однажды мама поставила опару, затопила печь и говорит:

— Сбегай-ка принеси аиру.

Я любил, когда она пекла хлеб на аире. Нижняя корочка получалась коричневая, хрусткая и до того чудесно пахла! А еще если теплая горбушка с маслом… Ешь — не наешься.

Я помчался к болоту, забрел в топкую грязь и принялся рвать длинные листья аира. Был теплый солнечный день, сновали, копошились в цветах пчелы. У самой дорожки меж старых яблонь лежали льняные холстины, которые выткала мама. Целую зиму жужжала ее прялка, всю весну постукивал станок. А теперь по утрам мама раскладывает свои холстины здесь, чтобы они выбелились на солнце. По краям у них пришиты петли, куда мама втыкает колышки, чтобы ветром не унесло. Вечером, когда выпадает роса, мама сворачивает холстины, взваливает их на плечо и уносит в сарай.

Я не глазею по сторонам, торопливо рву аир, набираю полную охапку. Крепкий, едкий его запах напоминает мне о хлебе, рот наполняется слюной.

Вдруг я замечаю, что аира у меня на добрых четыре каравая, и вылезаю на берег. Сбегать, что ли, к мосткам, опустить ноги в воду и поплескаться чуть-чуть? Но меня подгоняет мысль о свежем хлебе с прилипшими к нему листьями аира, и я выбегаю на тропинку. Внезапно я замираю на месте. Сколько раз бегал мимо — не останавливался, а сейчас встал и смотрю на белые мамины льняные холстины. Они белеют на солнце, сверкая, точно свежевыпавший снег, точно чистейший сахар. Аккуратно разостланные друг за дружкой, они тянутся до самого забора нашего огорода, словно мост, перекинутый к заколдованному сказочному замку, или белая дорога, по которой добрая волшебница вела сиротку в королевство чудес… И я выбегаю на эту дорожку. Мчусь стремглав, прижимаю к себе охапку аира — хлебный запах. Бежится легко, весело и радостно. Как мягко босым ногам… Дорожка такая короткая, а мне бы хотелось, чтобы ей не было конца и чтобы все время бежать по ней.

Я останавливаюсь, оглядываюсь назад, и аир выпадает у меня из рук: на белоснежных маминых холстинах — мои черные грязные следы.

Исчезает теплый запах хлеба и аира, будто налетевший ветерок разогнал его и унес неизвестно куда.

Зимние дни коротки, но для меня они часто оказывались долгими. Отец затемно уезжал в лес, и я целыми днями околачивался в избе.

Мне нравилось забираться на лавку и отогревать своим дыханием замерзшее окно. Сквозь маленький оттаявший глазок я смотрел на дорогу и поджидал отца с гостинцем — кусочком смерзшегося хлеба, который почему-то казался мне необычайно вкусным. Ерзая по лавке у окна, я время от времени выкликал:

— Мама, бедный!

В деревню наведывались постоянные побирушки; мы их знали всех наперечет.

На голову наверчены рваные платки, ноги обмотаны тряпьем; они вваливались в избу и прямо с порога осипшим от холода голосом заводили:

— Пресвятой деве Марии-богородице слава…

Я жмусь к теплой печке, а мама, чуть помедлив, останавливает прялку и направляется к шкафчику. Пороется в нем, достанет яичко или же выдернет луковицу из связки, которая висит за печкой.

Приняв милостыню, нищий скороговоркой бубнит молитву, затем устраивается на лавке поудобнее, требует себе горячей похлебки. Потом он начинает рассказывать. Будто бы старик Палтаро́кас женился на молоденькой, а та его однажды подкараулила в хлеву да и тяпнула обухом по затылку, а потом сама распустила слух, что, дескать, это лошадь лягнула.

А в Даржининка́й сгорела изба с малыми ребятами — старшие все на работах были…

В скучные зимние дни я ждал нищих, хотя мама, заслышав знакомую поступь частых пришельцев, сердито ворчала:

— Из-за них и сами по миру пойдем.

Однажды, уже в сумерки, я провозгласил:

— Нищий!

— Тьфу ты! Да ведь только вчера Моте́юс был. Или это Уршу́ле?

— Нет, это не из наших, — возразил я.

В избу он вошел не так, как остальные. Постучался, подождал немного и снова постучался.

— Да заходи уж, раз идешь. Тоже мне барин! — фыркнула мама.

Робко скрипнула дверь, и вошел пожилой человек с деревянной ногой.

Он снял шапку, уперся в притолоку и не бога восславил, а тихо произнес:

— Добрый вам день…

Мама приподняла голову от кудели и по-старинному ответила:

— Вам такоже…

Потом яростно завертела прялку. Нить оборвалась. Мама стала продевать нитку в вильце, но не могла попасть. В избе было тихо. Лишь у порога тяжело дышал человек. Лицо его было красно, крепко стиснутые губы дрожали.

Человек стоял, а глинобитный пол под его здоровой ногой намокал, и в ямке от метловища собралась небольшая лужица воды.

Наконец прялка зажужжала, и человек шумно выдохнул воздух, а потом произнес:

— Не пожертвуете ли…

— Заработать надобно, — вызывающе оборвала его мама.

Я-то знал, что означало «заработать». Это понял и человек. Он переминался у порога. Его деревяшка скрипела, и от этого становилось страшно. Потом он натянул шапку и вышел.

Мама остановила прялку и вопросительно взглянула на меня. В глазах ее стоял ужас.

— Там в ящике кусок сыра. Подай быстренько, — велела она мне.

Я поспешно накинул материнский ватник и кинулся в сени.

— Погодите! — крикнул я и вылетел за дверь.

Человек замедлил шаг у калитки, оглянулся.

— Постойте, я вам сыру…

Человек не остановился и не взял у меня кусок сушеного сыра.

С тех пор я каждый день с тревогой ждал нищего на деревянной ноге, но он никогда больше не постучался в нашу дверь.

Не был я особенным каким-нибудь сорвиголовой, но от старших мне влетало ничуть не меньше, чем остальным. А то и больше. Все из-за моего «длинного носа», который я будто бы совал куда не следует.

До школы далеко: пока дойдешь, пока домой вернешься, чего только не натворишь. Если весна или начало осени — шлепаешь по ручьям, карабкаешься на деревья, лазаешь по чужим садам.

Случается и подраться. Мама едва успевает чинить штаны, зашивать лопнувшие швы курточки, перевязывать ободранные локти, исцарапанные ноги. А зимой как пройти мимо болота, не испробовав, крепок ли лед? Как не проверить меткость броска, запустив снежком в дерево, стену дома?

— Это ты выбил окно у Бендора́йтисов? — Гневный взгляд учителя пронзает меня насквозь.

— Бро́нюс велел. Саука́йтис.

— Не велел я, — выкручивается Бронюс, даже не краснеет.

— Он кинул и не попал, а тогда и говорит: «Теперь ты кинь…»

— А если бы он тебе сказал сунуть руку в огонь — сунул бы? — интересуется учитель.

Я молчу.

Учитель поднимает палец и назидательно произносит:

— Надо думать собственной головой.

И я сам себе обещаю: буду думать! Всегда теперь буду думать, что делаю.

Потом опять обещаю. И опять, и опять…

За что только меня тогда не наказывали! Всего не перескажешь, даже запомнить трудно.

Зато я отлично помню, как однажды меня не наказали. А было за что.

Зима тогда стояла холодная, морозная. Снегу навалило — еле ноги вытащишь. Нам надоело играть в войну, лепить снеговиков, таскаться по полям с санками. И вот однажды Бронюс говорит мне:

— А я зайца поймал. В силок попался.

В другой раз Бронюс принес в школу два силка и выменял у Кя́стаса на складной ножик.

Вскоре после этого и Кястас гордо объявил, что он поймал зайца.