Читаем Дурак онлайн бесплатно

СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ К. М. СТАНЮКОВИЧА.

Том XIII.

Издание А. А. Карцева.

Москва.

Типо-Литог. Г. Я. Простакова. Москва Балчуг, д. Симон. монаст.

1900.

Младший помощник столоначальника Липецкий, худощавый, белобрысый молодой человек в потертом пиджаке, с жиденькой светло-русой бородкой и серыми, несколько близорукими глазами в очках, добросовестно высидел шесть часов на службе и не менее добросовестно написал за это время не мало отношений, предписаний и докладов. Столоначальник Кузьмин то и дело подваливал Липецкому бумаг, очень обрадованный, что напал на простофилю, готового работать, как вол, вместо того, чтобы в течение дня возиться с одной бумажкой, и даже снисходительно находил, что Липецкий недурно составляет бумаги, особенно для молодого человека, всего лишь два года как вкусившего прелести службы.

В пятом часу мысли Липецкого заняты были исключительно обедом, который он будет скоро есть в своей маленькой квартирке в Измайловском полку вместе с вдовой матерью и сестренкой гимназисткой. Он обожал и мать и сестру и был их единственной подпорой, отдавая матери большую часть своего жалованья и небольшого дополнительного заработка от литературной работы. Из-за этих двух любимых существ Липецкий и поступил на службу вместо того, чтобы остаться, по окончании курса, при университете и посвятить себя ученой деятельности, как он мечтал, пока жив был отец, имевший довольно хорошее место на частной службе.

Молодой человек решительно сложил свои бумаги в стол и, взглянув на часы, собирался исчезнуть из департамента, находя, что за свои шестьдесят рублей жалованья в месяц он достаточно извел бумаги и, пожалуй, даже более, чем требовало обычное право, если судить, по крайней мере, по работе других, таких же молодых сослуживцев.

Только один Кузьмин изнывал над работой и, казалось, находил в ней особенную прелесть. Но не даром же помощники прозвали его «Юсом», и говорили, что «Юс» дальше начальника отделения не пойдет, так как у него нет никаких талантов и никакого уменья выдвинуться.

Решительно пора уходить, хотя столоначальник, по видимому, об этом и не думает, основательно позавтракав, в 12 часов. Но молодой человек принужденный рассчитывать каждый грош, должен, был ограничиться стаканом кофе и двумя бутербродами и потому испытывал теперь волчий голод.

И Липецкий с веселою улыбкой щелкнул ключом, запирая стол, и предвкушал радость очутиться на улице да еще в редкий для Петербурга солнечный октябрьский день и, после получасовой невольной прогулки до Измайловского полка, быть дома. Рад он был и тому, что хоть до завтрашнего утра избавится от скучной, несимпатичной ему канцелярской работы — от писания этих бесчисленных, однообразных бумаг, над которыми потом священнодействует Кузьмин, черноволосый, худой, и длинный, похожий на задумчивую цаплю, смакуя каждое слово, точно гениальное произведение великого художника, — и от табачного дыма и сутолоки этой большой. заставленной столами, комнаты, через которую то и дело шмыгают с озабоченно-деловым видом чиновники в кабинет начальника отделения, — избавиться и от пошловатой болтовни и глупых острот, которыми коротают служебное время юные светские шалопаи, хорошо знающие, что и без черной работы они в свое время получат более или менее приличные места.

И Липецкий хотел было пройти к Кузьмину, чтоб откланяться, как в эту самую минуту к молодому человеку подошел бравый и молодцеватый курьер с золотою медалью на шее, и громко и торжественно, видимо сознавая, что сообщает нечто весьма значительное и, несомненно, весьма лестное для такого маленького чиновника, как Липецкий, произнес:

— Господин директор департамента вас просит.

— Меня!? — невольно переспросил удивленный молодой человек.

— Точно так, вас! — отчеканил курьер, бросая на Липецкого взгляд, который, казалось, говорил: «не бойсь, не ожидал такой чести?»

И, прежде чем уйти, прибавил:

— Просят немедленно!

— Хорошо! — проговорил Липецкий.

Это приглашение помощника столоначальника к директору департамента произвело значительную сенсацию.

Столоначальник Кузьмин, сидевший за дальним столом, поднял голову, и на его желто-смуглом лице застыло выражение такого недоумения, словно бы он услыхал о падении луны или об упразднении чиновников.

Положим, недавно назначенный к ним директором Драгоценный и щеголяет доступностью и простотой обращения, но все-таки даже столоначальники никогда не приглашались к нему, и вдруг он требует помощника. Что могло бы это значить?

Уж не попал ли в какую-нибудь историю этот Липецкий? Он, кажется, того… крайних мнений. Хоть и не высказывается, а все-таки видно…

Эта мысль, явившаяся в голову Кузьмина внезапно, без каких бы то ни было оснований, как единственно возможное объяснение столь необычайного приглашения к директору маленького чиновника без связей и протекции, вызвала в «Юсе» невольное чувство участия к молодому человеку. Липецкий ему нравился. Он был отличный работник и, казалось, порядочный, добрый человек. Не даром писцы его любили.

Угнетенный мыслью, что Липецкого потребовали для неприятных объяснений, этот бумажный человек, которого десятилетняя канцелярская служба порядочно-таки иссушила и пришибла, невольно пожалел Липецкого, попавшего, конечно, в беду… Он сам был студентом и знает: долго-ли до греха? Какое-нибудь неосмотрительное слово, неосторожное знакомство и… пропал иногда человек.

И в недоумевающем взгляде Кузьмина блеснуло что-то теплое, мягкое.

Но в Кузьмине не даром прежде всего сидел чиновник. Он эгоистически гораздо более пожалел Липецкого, как хорошего помощника, которого может лишиться, если опасения его, не дай Бог, оправдаются. И тогда оставайся опять с двумя лодырями: бароном и Айвазовым, навязанными ему начальником отделения.

Один из этих «лодырей», старший помощник, барон Фиркс фон Шенау, молодой человек из правоведов, безукоризненно одетый, красивый, свежий, благоухающий и несколько хлыщеватый, с гладко выбритыми щеками и подбородком и закрученными кверху пушистыми усами, растягивающий слова и с необыкновенным апломбом изрекающий обыкновенные пустяки, — бросил на Липецкого взгляд, в котором была и зависть, и изумление, и ироническая насмешка.

Мечтавший о карьере, барон везде подозревал интригу и во всех видел соперников, считая себя несправедливо обиженным тем, что два года сидит в помощниках и, несмотря на заискивания везде, где только возможно, не получает повышения. Он не особенно часто посещает департамент и ровно ничего не делает, пользуясь деликатностью Кузьмина, которого в душе презирает, считая его недалекой канцелярской крысой. Не имея никаких средств, барон жаждет места с приличным окладом и старается получить его и вообще выдвинуться участием в спектаклях, устраиваемых благотворительными дамами «грандмонда», и ухаживанием за старушками с влиянием.

Когда он бывает на службе, то большую часть времени посвящает рассказам Айвазову о своих сценических и светских успехах, намеренно громко называя титулованные имена, чтобы Кузьмин и другие знали, в каком избранном обществе вращается барон. Он давно рассчитывает на место Кузьмина и искренно удивляется, как это, несмотря на свои связи, Кузьмина не убирают, чтобы дать барону две тысячи для начала его будущей блестящей, конечно, карьеры, на которую он надеется с несокрушимой уверенностью влюбленного в себя остзейского немца.

С Кузьминым он официально любезен, а Липецкого не может терпеть и за то, что Липецкий, по выражению барона, из «мовежанра», и за то, что Липецкий не слушает его великосветских рассказов и вообще не обнаруживает ни малейшего к нему внимания. Напротив, несмотря на снисходительно-любезные авансы барона в начале, Липецкий был крайне сдержан и он, видимо сторонился от барона и, порой, насмешливо улыбался, когда барон, случалось, поучал Айвазова на счет того, что такое порядочные люди.

Когда Липецкий вышел из комнаты, не обнаружив, к удивлению Кузьмина, ни малейшего волнения и даже не ускорив шагов, барон шепнул Айвазову:

— Что ты думаешь об этом, а?

И подмигнул глазом.

— О чем, об этом? — простодушно спросил с акцентом восточного человека, плотный и коренастый брюнет, поднимая на барона большие волоокие черные глаза.

— Ты неисправим в своей… недогадливости, мой милый! Я говорю о приглашении Липецкого к директору.

Айвазов, по видимому, относился довольно безразлично к этому факту.

У него была богатая мать в Тифлисе, и он «тянул лямку», как называл свое присутствие в департаменте, где выкуривал бесчисленное количество папирос, прочитывал газеты и иногда с видом страдальца осиливал какую-нибудь бумагу, — только потому, что в противном случае мать не давала-бы денег.

Далеко не честолюбивый, ленивый и медлительный, не лишенный лукавства в практических делах и потому считавший себя тонким человеком, Айвазов не гнался за карьерой, не рассчитывал в будущем на министерский пост и довольствовался тайными мечтами о мундире камер-юнкера, чтобы утешить мать. Он предпочел бы всякой службе спокойную жизнь в своем чудном хуторе под Тифлисом, где славный дом в тени дубов, чинар и орешников и где большие плантации виноградников. Можно выделывать отличное вино и иметь большой доход. О, он поставил бы это дело на широкую ногу, и Айвазовское вино славилось бы в Петербурге…

— Но маменька не позволяет, ты понимаешь? — говорил он нередко барону и прибавлял: — и я, понимаешь, должен ходить сюда и тянуть лямку, расстраивая свое здоровье…

— Ну, о здоровье ты лучше не говори — останавливал его барон.

Действительно и крепкая, коренастая фигура Айвазова и волосатое лицо, отливавшее румянцем, свидетельствовали об избытке сил и здоровья.

К барону Фирксу Айвазов относился с некоторым почтением, как к аристократу, бывающему в высшем обществе и, главное, имеющему счастие видеть аристократических дам, к которым молодой восточный человек питал какой-то особенно нежный культ. Гордый расположением барона, Айвазов считал его умницей и искренно был привязан к нему, но при всем этом не давал ему больших сумм взаймы, умея отказывать очень ловко, и аккуратно записывал те небольшие суммы, которые перебирал у него барон.

В ответ на вопрос барона, Айвазов добродушно улыбнулся, оскаливая из-за черных усов ослепительно белые зубы, и затем проговорил:

— Я решительно не понимаю, что это значит. А ты, барон, понимаешь?

— Понимаю.

— В чем же дело?

— А в том, что этот Липецкий интриган.

— Ну? — усомнился Айвазов, видимо протестовавший против такого категорического определения. — Почему ты так думаешь?

— По всему! — решительно проговорил барон. — и его красивое лицо приняло злое выражение, и глаза загорелись. — Я только не говорил этого раньше, но всегда был нелестного мнения об этом господине. Ты разве не видишь, как он усердствует, желая отличиться перед Юсом, как он старается сблизиться с ним и держаться от нас в стороне, зная, что Юс не очень-то благоволит к нам? Корчит из себя человека с принципами, а нашел-таки ход к директору департамента. Не даром же его пригласил Драгоценный. Верно кто-нибудь да просил за Липецкого. А помнишь? — что он говорил о карьеристах? А сам! Оказывается лицемер и интриган… сумел подъехать к Драгоценному… А Драгоценный восходящая звезда, любимец министра… Он сам выскочка, из каких-то вчерашних дворян, сделавший необыкновенную карьеру, и тянет таких же проходимцев… Следовательно.

Обыкновенно соглашавшийся со всем, что не изрекал барон, Айвазов на этот раз перебил барона и произнес:

— Извини, барон, я не могу согласиться с тобой.

— Интересно, почему? — изумился барон, не ожидая такого протеста.

— Ты напрасно чернишь человека, не имея никаких данных… И вообще у тебя скверная привычка видеть во всех только дурное… Липецкому я не симпатизирую, но он, по моему мнению, не интриган и порядочный человек.

— Порядочный!? О, как ты проницателен! Удивительно проницателен! — с презрительной усмешкой кинул барон… — Поздравляю тебя с таким порядочным человеком. Вот увидишь, что этого порядочного человека назначат столоначальником, а меня и тебя обойдут.

— И пусть… Мне все равно.

— Но мне-то не все равно… Понимаешь ли это.

С губ барона чуть не сорвалось: «идиот».

Но он удержался и повторил:

— Понимаешь-ли ты это, сообразительный человек!

— Я вижу, что у тебя разлита желчь, и ты ругаешься! — обиженно заметил Айвазов.

Между тем Липецкий вошел в большой кабинет и остановился вблизи письменного стола, заваленного бумагами, за которым сидел директор.

— Господин Липецкий? — раздался приятный баритон директора, когда он поднял свою светло-русую коротко остриженную голову и остановил на вошедшем пристальный взгляд.

— Липецкий. Ваше превосходительство требовали меня! — проговорил молодой человек.

И, в свою очередь, не без любопытства взглядывал на Драгоценного, о котором так много говорили и в министерстве, и в обществе, и в газетах, как о замечательно талантливом чиновнике и неутомимом работнике, которому предстоит блестящая будущность.

Но, разумеется, рядом с похвалами были и порицания, особенно со стороны завистников.

Говорили, что Драгоценный всегда держит хвост по ветру и потому так и преуспевает. Его называли выскочкой, наглецом и человеком, у которого ni foi, ni loi.

Все это невольно припомнил Липецкий, посматривая на этого блондина, бывшего не в виц-мундире, а в скромном пиджаке, и не имевшего в себе ничего юпитеровского. Полноватое, несколько утомленное лицо с рыжеватой бородой, небольшие умные глаза, какая-то мягкость и в то же время уверенность в их взгляде, — все это производило с первого раза благоприятное впечатление.

— Я просил вас, любезно подчеркнул его превосходительство, приветливо кивнув головой, — чтоб лично с вами познакомиться… Прошу присесть! — указал он на кресло около письменного стола.

И, когда Липецкий, решительно не понимавший, зачем директор департамента желает знакомиться с таким незначительным чиновником, сделал несколько шагов к столу, его превосходительство привстал с кресла и протянул свою белую широкую руку с крупными ногтями.

— Садитесь, Григорий Николаич… Прикажете папироску?

— Благодарю, я не курю! — ответил молодой человек, окончательно изумленный, что его назвали по имени и отчеству.

— Счастливец, что не курите… А я вот не выпускаю изо рта папироски! — говорил Драгоценный, закуривая папироску. — Очень рад с вами поближе познакомиться… Надеюсь, мы останемся довольны друг другом… Мне говорил о вас начальник отделения, как о способном, трудолюбивом чиновнике… А я очень дорожу хорошими работниками… Их ведь так мало у нас…

Его превосходительство пыхнул дымком и продолжал:

— Кроме того, мне хотелось поблагодарить вас за удовольствие, доставляемое мне чтением ваших статей. Ведь это вы пишете в Правде. Вчерашняя передовая статья ваша?