Читаем Дупло онлайн бесплатно

В глухом краю стоит село Зверево.

Со всех сторон — лес, хвойный и лиственный. В лесу — болота и похожие на пруды тинистые озера. В глубине лесной до сих пор водятся рыси и медведи, а волчьи стаи то и дело появляются то здесь, то там. Как заведут волки голодную песню зимой или осенью — хоть зажимай уши и беги без оглядки. Особенно много развелось их за время войны, когда все охотники зверевские служили в солдатах. Иногда волки, осенними ночами, забегают даже в закуты к зверевским мужикам. А летом на пыльные завалины изб и на шаткие крыльца заползают иногда гадюки. От села разбегаются в лес дороги и дорожки — по полям, по лугу. В лесу, по чащобам, вьются тропинки, проложенные людьми и зверями.

Глухая сторона, лесной край. До уездного города сорок верст, до железной дороги — шестьдесят, до волостного села — двенадцать. Люди живут здесь грязно и бедно и всего боятся: молнии и грома, совиного крика, коршуна, севшего на церковный крест, а пуще всего — нечистой силы. Школа в селе открыта недавно, почти все взрослые неграмотны, в нечистую силу верят и пугают ею ребятишек.

— Не кричи, — скажет мать плачущему ребенку, — а то домовому отдам.

Стихнет малый сразу.

А то надоест мальчуган какой-нибудь отцу баловством — тот и говорит:

— Довертишься у меня, я те суну кикиморе в лапы.

Баловник так и замрет — тише воды, ниже травы.

Как не бояться ребятишкам нечисти, если взрослые в нее верят?

Двое только в селе вовсе не верят в нечистую силу: учитель Иван Иваныч и вернувшийся с войны Андрей Сидоров. Высокий, плечистый, крепкий Андрей ходит ночами в лес и в поле, если понадобится, и ничего не боится. Ему под сорок лет. Когда при нем заходит речь о домовых или леших — он подергивает плечами и усмехается:

— Вот, охота людям голову себе морочить! Будто и впрямь нечистая сила на свете водится.

— А то — нет? задорно спрашивал его дед Савелий, крепче всех в селе веривший в нечистую силу.

— Ну да — нет. Одна вера наша да темнота — вот и вся нечисть. Почему это я и в лес, и в болото ночью хожу, а ни лешего, ни лихорадок не вижу.

На это никто ему не мог ответить. Но старики обижались на Андрея. Особенно обижался дед Савелий.

— Ты-то их не видал, а меня леший целую ночь по чаще водил, да и завел в болото. Так-то, вот.

— Полно, дедушка Савелий. Сам ты заблудился, леший тут не при чем. У вас страхи-то из ничего растут. В лесу сук хрустнул, а вы: леший возится! В воде щука бултыхнулась, а вы: водяной, мол, купается! Мышь под лавкой прошуршит, а вы: кикимора, мол! С измалетства вбивали вам в голову страхи всякие — ну, и не можете отвыкнуть! Никита, вон, или Степан и на войне были, а все боятся ночью в сени выйти.

— И откуда ты смелости этой набрался, — качал головой дед Савелий. — Бывало и кладбищем пройти боялся, и в лихорадок верил.

— Человек такой на службе встретился, глаза открыл, — ответил Андрей, — от него я и грамоте мало-мало научился, и книжку у него видел такую, где показано, что обман все это.

— Пустая это книжка была, стало быть, — говорил Савелий и, махнув рукой, прекращал разговор.

А Андрей так и не хотел признать нечисти. И сынишке своему, Гараське, говорил:

— Расти, брат, смельчаком, брехням всяким про водяных да домовых не верь Вот, ты теперь в школу ходишь. Научишься грамоте по-хорошему — сам в книжке прочитаешь, что никакой нечистой силы нет. Что Иван Иваныч говорит?

— Говорит — нет, — отвечал Гараська.

— Вот-вот. За это самое и выходит он мне друг-приятель. Так и сказал — нет.

— Так и сказал. Гераська кашлянул, потыкал пальцем прореху на рукаве рубахи и добавил: — Только никто ему не поверил. Как он вышел — все и давай смеяться: ишь, говорит, ляпнул — нечистой силы нет! А кто, говорит, дедушке Илье рожу из омута казал, ежели не водяной?

— Пустое. Показалось ему. Говорю — ничего не бойся.

Но Гараська все-таки верил в нечисть, как и все его сверстники. И мать гараськина Наталья тоже верила. Не мог Андрей разубедить их в существовании нечистой силы.

Часто заходил Андрей к Ивану Иванычу.

В маленькой комнате учителя стояла койка под пестрым лоскутным одеялом, небольшой стол и пара жестких стульев. Сидели на этих стульях Андрей и Иван Иваныч друг против друга, беседовали о том — о сем и частенько сводили разговор на нечисть.

— Обидно мне Иван Иваныч, что народ у нас в нечистую силу верит. Вот и Наталья моя, и Гараська. Беда!

— Обидно, верно, — отвечал учитель. — Пора бы уж всем забыть леших там всяких да лихорадок. Я, вот, говорю ребятишкам, что нет ничего такого, а они за моей спиной смеются.

— Вот-вот. Эх, кабы случай такой выпал, чтобы вывести обман этот на чистую воду! Придумать бы способ какой-нибудь… а?

— Да какой же?..

Учитель молодой, небольшого роста, почти безбровый, бессильно разводил руки.

Оба не могли придумать, как освободить село от веры в нечистую силу.

Тогда заводили они речь о новостях, которые смутно долетали в деревню.

— Скажи на милость, Иван Иваныч, правда это, будто люди велосипеды такие придумали, чтобы по воздуху ездить? — спрашивал Андрей.

— Должно быть, правда, — отвечал учитель…

— Ну, и скажи на милость, до чего разум человеческий доходит!

Любил Андрей слушать о всяких, полезных человеку изобретениях.

Была осень.

Голые поля щетинились желтым жнивьем.

Под синевой прозрачной дымом сочились риги. Днем в село залетали ястреба. Осыпались цветным дождем листья с деревьев. Ребятишки бегали в школу.

У сельчан был сход. Андрея выбрали на сходе ходоком в город — по общественному делу.

— Смелый ты да знающий, все там обделаешь, что надо, — говорили ему. — В неделю, авось, управишься.

Пошел Андрей в город, оставив домовницей с Гараськой и Натальей бабушку Феклу. И случилось в селе в его отсутствие такое событие, какого и старики не запомнят.

Вышел как-то сапожник Кузьма вечером на крыльцо и слышит: стонет кто-то за селом надсадно, жалобно.

— Ну, — думает, — прохожий какой-нибудь заблудился в эдакой тьме.

Бросился к соседям: так и так, стонет кто-то — выручить надо. Прислушались те: точно — стонет. Сбежались старики со всего села, ватагой, с фонарем пошли на стон. Ночь ветреная, черная — фонарь через два шага задуло, друг друга не видно. А стон — слышнее, явственнее.

— В Кутовом овраге, не иначе, — сказал кто-то: — оттуда доносит.

— Ну да — оттуда.

Кутов овраг, неглубокий, поросший крапивой — за задворками, недалеко. Пошли к нему. Чем ближе подходят — тем стон яснее. Похоже, ребенок кричит или женщина: голос очень тонкий.

Идут сельчане, переговариваются:

— И то, что Кузьмич услыхал. А то, неровен час, погиб бы человек.

— Ну да — погиб бы.

Спустились в овраг, остановились.

— Эй, кто там? — крикнул здоровяк Лаврентий. Голос у него был — самый громкий в селе.

Никто не отозвался. А стонет впереди, совсем близко.

Черно в овраге, ничего не видно. В небе — ни звездочки.

— Эй, кто там? — повторил Лаврентий.

Опять никто не ответил. Только стон еще явственнее прозвучал, да ветер рванул шумно.

— Еще пройти надо, — предложил кто-то: — туда вот, близко. Может, он и говорить то не может.

Прошли еще несколько шагов. Стали к земле присматриваться, руками в темноте шарить. На несколько мгновений стих стон, потом раздался снова. И слышат старики ясно: среди них стонет кто-то, почти под ногами у них. А кто — не видно.

— Соломы бы принести, зажечь, — предложил кто-то.

Трое побежали к омету за соломой, в темноте, почти наугад. Через минуту они возвратились в Кутов овраг. Кто-то достал спички, зажег. Солома вспыхнула ярко, осветила дно оврага и озабоченные лица.

На дне оврага было пусто — только стоял какой то старый пень. Ветер рвал огонь и солому. Сельчане светили горящими снопами во все стороны, но стонущего человека нигде не видели. А стон не стихал. Он раздавался где-то тут, рядом, среди них, отчетливо, резко.

Им стало жутко. Они смотрели друг на друга непонимающими глазами. Два снопа соломы сгорели, догорал третий.

Раздались робкие голоса:

— Вот так оказия!

— Что ж это такое?

— Дело дрянь выходит…

— Уж не нечистая ли сила… — заикнулся было Кузьмич, но не договорил.

В эту минуту погас последний сноп соломы. Непроглядная тьма надвинулась со всех сторон. Еще сильней налетел ветер. Стон прозвучал особенно горько и громко.

Страх охватил всех, холодом пошел по спинам.

— Пугает!.. Пугает!.. Нечистая сила!.. — закричали сельчане и, толкая друг друга, спотыкаясь, бросились к селу. Стон не смолкал и, казалось, гнался за ними по пятам.

Со страху сельчане все забились в первую попавшуюся избу — к Лаврентию, всполошив спавших ребятишек и жену Лаврентия Татьяну. Дети плакали на голбце, а Татьяна испуганно смотрела на мужа, не зная, что случилось.

— Вот так штука, — с трудом отдышавшись, сказал Лаврентий. — Ладно, что ноги унесли.

— И как это мы не догадались сразу, что это нечисть нас в овраг заманивает? — пробормотал Кузьмич.

— Вперед умнее будем!

— Теперь нас не проведешь!

— Хоть «караул» кричи нечистая сила — не выйдем!

Мужики понемногу оправились от испуга, некоторые закурили. Но голоса у многих еще дрожали от пережитого страха.

— Вот, кабы Андрей с нами был — небось, поверил бы в нечистую силу. А то все твердит: нет да нет.

— Вот, вернется из города — пущай в овраг сходит.

— Правильно, правильно!

— Разучится попусту лопотать!

Кузьмич бросил на пол докуренную цигарку, затоптал ее ногой и сказал:

— А я так думаю — не пройдет это даром. На беду стонет.

— Знамо — на беду!

— Теперь жди чего ни то!

— Либо пожар, либо мор какой-нибудь объявится!

Тревожно и трусливо расходились сельчане из Лаврентьевой избы. Прислушиваясь к стону, доносившемуся из Кутова оврага, они думали.

— Ну, что-то будет. Не к добру это!

Утром по всему селу прошла новость: Иван Иваныч заболел, учить не может, лежит в жару. Лаврентий съездил в волостное село за фельдшером, тот привез капель и порошков.

Решили мужики в один голос:

— Порча у Ивана Иваныча. Либо с ветра, либо с дурного глаза.

Хотели знахарку позвать из Синицына, но Иван Иваныч отказался.

— Не верю я ни в какое колдовство, — проговорил он. — Фельдшер говорит — у меня инфлюэнца. Пройдет скоро.

— В колдовство не веришь? — рассердился Лаврентий. — А знаешь, что у нас в Кутовом овраге делается?

Рассказал ему, а учитель рукой махнул:

— Чепуха какая-нибудь. Вот, выздоровлю — схожу, посмотрю.

— Да, может, это на твою беду в овраге стонет?

— Не верю.

— Ну, и чудак — человек! — покачал головой Лаврентий.

Днем сельчане опять пошли гурьбой в Кутов овраг. День был ясный, холодный. Над лугом кричал ястреб. Поблескивали паутинки на полузасохших ивовых кустах. Шуршала под шагами сухая крапива в овраге.

Исходили мужики овраг из конца в конец, но никого не нашли. Пусто было в овраге. Только пенек стоял — старый, черный — да возле него валялся чей-то стоптанный и полусгнивший лапоть. Было тихо, никто не стонал.

Обшаривши овраг, собрались сельчане в кружок, закурили. Махорочный дымок быстро таял в прозрачном воздухе.

— Видимое дело — не человек стонал, — сказал маленький подслеповатый Никита: — и искать больше неча.

— Вестимо — неча! Нечистую силу днем с огнем не найдешь.

— Не пройти ли с иконами по оврагу-то?

— Погодь, може больше пугать не станет.

— Вот, что ноне ночью будет…

— Ох, и много человеку вреда от нечистой силы! Каких-каких случаев не бывает!..

Куря, стали вспоминать и рассказывать друг другу всякие страшные истории. Между тем незаметно поднялся ветер. Он нарастал, крепнул, забрался в овраг, шевелил полы пиджаков и выбивавшиеся из-под картузов волосы. Из-за леса выплыло белесо-мутное облако. Ястребиные крики заглохли.

— Ну, — сказал Никита, — чего здесь будем околачиваться? Домой итти надо.

— Знамо — домой!

— Дела не ждут!.

Только к селу тронулись — рванул ветер, и застонало в овраге, за спиной сельчан. Оглянулись — нет никого. А ветер бесится, и стон не тихнет. Охватил их тут страх еще сильнее, чем ночью. Бросились к селу без оглядки. Никита во все горло «караул» закричал, а Лаврентий — «чур меня, чур!». Бегут, а стон будто за ними по следам гонится, не отстает.

Как узнали в селе, что за мужиками среди белого дня по Кутову оврагу нечистая сила гналась невидимо — так и обомлели бабы и детвора. Никогда такой тревоги, такого страха в Звереве не было. Хоть и прошло облако, и снова светило осеннее бледное солнце, но ребятишки боялись выйти на улицу, жались по избам к взрослым.

Лаврентий пошел к деду Савелию. Дед в своей избе чинил валяный сапог. Он знал о случившемся и хитро усмехался: я, дескать, понимаю, в чем тут дело. Жена Савелия, старая Акулина, ушла с дочерью-вдовой и с внучатами к соседям.

— Здравствуй, дедушка Савелий, — сказал Лаврентий. — Я к тебе…

— Здравствуй… Али дело есть? — поднял дед от сапога седую голову.

— Да я, вот, насчет того, что в овраге… Не знаешь ли, что это там… Ты много жил. много видел — не нам чета.

Деду эти слова понравились. Он достал табакерку, запустил в ноздрю понюшку табаку, и сказал:

— Заверять больно не стану, а только сдается мне, что это Кут-Разбойник стонет…

— Какой Кут-Разбойник? — спросил Лаврентий, насторожившись.

— А ты присядь да послушай.

Лаврентий сел на порог.

Лицо деда Савелия стало очень строгим, и голос его звучал твердо.

— Когда я еще мальчонкой был, слышал от отца рассказ этот. Было будто время, когда к самым нашим задворкам лес подходил, и весь Кутов овраг в лесу был. И гулял тогда в здешних местах страшный разбойник Кут, в овраге этом ночевал. Сколько он народу ограбил — не сосчитать! А в селе колдун жил, Барыба. И вот к этому самому колдуну и забрался в клеть Кут. Выгреб из сундука все деньги и уволок. Ну, ладно. Пришел в клеть Барыба, открыл сундучок — нет денег. Он сейчас ковш воды зачерпнул, стал гадать на воду, кто украл. Видит — рожа в ковше лупоглазая, с рубцом на лбу. По наслышке знал он, что у Кута на лбу рубец — догадался: «ага, это ты, разбойник, ко мне залез». Разобрало зло Барыбу: выходит, копил он деньги для разбойника! Ну, думает, заплачу я тебе за это, будешь помнить. Ладно. Взял колдун золы, наговорил на нее да и пустил ее по ветру на Кутов овраг, на разбойника Кута. Налетел наговор на разбойника, когда тот спал. А наговор страшный был: не знать Куту покоя триста лет, обертываться ему триста лет то птицей, то зверем и пугать людей человеческим голосом. Так-то.

Дед Савелий отправил в ноздрю ещё понюшку-табаку и добавил:

— Вот я и думаю, что это Кут теперь в овраге стонет, пугает.

— Да ведь ни зверя, ни птицы мы там не видели, — сказал Лаврентий.

— А может, — мышью он за вами побежал? — возразил Савелий.

— Вот разве мышью…

Передал Лаврентий сельчанам дедов рассказ. Согласились все в один голос:

— Не иначе, как Кут пугает. Больше некому. Вот, поглядим, что ноне ночью будет.

А ночью опять поднялся ветер, и в Кутовом овраге раздался стон. Сельчане по избам крестились, а детвора испуганно жалась к взрослым.

Из ночи в ночь гулял ветер. Из ночи в ночь стонал кто-то в Кутовом овраге.

Сельчане ходили в овраг с иконами — не помогло.

В селе было тревожно.

Все ждали беды.

— Не даром пугает Кут-Разбойник!

Иногда и днем ветер доносил стон.

У взрослых валилась из рук работа. У детворы не ладились игры.

Ночами сельчане спали плохо, беспокойно.

Особенно боялись в андреевой избе, где не было мужчин.