Читаем Думать / Классифицировать онлайн бесплатно

Если попробовать определить то, что я пытаюсь делать с тех пор как начал писать, мне сразу представляется следующее: у меня нет двух похожих книг; я ни разу не старался повторить в последующей книге формулу, построение или манеру письма, которые были выработаны в предыдущей.

Это систематическое непостоянство не раз сбивало с толку некоторых критиков, озабоченных найти в книгах авторский «почерк» и, вне всякого сомнения, обескураживало кое-кого из читателей. Этим непостоянством я обязан определенной репутации, представляющей меня чуть ли не компьютером, эдакой машиной по производству текстов. Со своей стороны, я бы предпочел сравнение с крестьянином, который обрабатывает разные поля; на одном он выращивает свеклу, на другом — люцерну, на третьем — кукурузу и т. п. Точно так же написанные мною книги связаны с четырьмя различными областями, с четырьмя способами постижения, которые, возможно, в конце концов ставят один и тот же вопрос, но задают его с различных позиций, соответствующих, на мой взгляд, разным видам литературной работы.

Первый из этих способов постижения можно назвать «социологическим»: как смотреть на повседневность? — он дал жизнь таким текстам, как «Вещи», «Простые пространства», «Попытка описания некоторых парижских мест», и стал импульсом для сотрудничества в коллективе журнала «Общее дело», объединенного вокруг Жана Дювиньё и Поля Вирильё. Второй — носит автобиографический характер: «W, или Воспоминание детства», «Темная лавка», «Я помню», «Места, где я спал» и т. д. Третий, игровой, отражает мою склонность к ограничениям, рекордам, «гаммам», а также отсылает к работе, идею и приемы которой мне подсказали исследования УЛИПО [2]: палиндромы, липограммы, панграммы, анаграммы, изограммы, акростихи, кроссворды, и т. д. И, наконец, четвертый относится к романическим историям, он выявляет мое пристрастие к приключениям и перипетиям, мое желание писать книги, которые читались бы с упоением, лежа на диване; «Жизнь способ употребления»— типичный тому пример.

Это разделение несколько произвольно, оно могло бы быть менее категоричным: наверное, ни в одной книге мне не удалось избежать некоей автобиографической маркировки (например, в текущую главу вставляется аллюзия на событие, происшедшее со мной в тот же день); ни одна моя книга не обходится и без того, чтобы я не обратился — пусть даже чисто символически — к тем или иным ограничениям и структурам УЛИПО, даже если вышеупомянутые структуры и ограничения меня совершенно ни в чем не ограничивают.

За этими четырьмя полюсами, определяющими четыре направления моей работы, — окружающий меня мир, моя собственная история, язык, вымысел, — мои писательские устремления, как мне представляется, могли бы свестись к следующей установке: пройти всю современную литературу, причем без ощущения, что идешь в обратную сторону и шагаешь по своим собственным следам, а еще написать все, что сегодняшний человек способен написать: книги толстые и тонкие, романы и поэмы, драмы, оперные либретто, детективы, романы приключенческие и фантастические, сериалы, книги для детей…

Мне всегда неловко говорить о своей работе абстрактно, теоретически; даже если то, что я делаю, кажется результатом уже давно продуманной программы, долгосрочного проекта, мне представляется, что я обретаю — и испытываю — свое движение по ходу и на ходу: последовательность моих книг рождает во мне порой успокаивающее, порой неспокойное ощущение (поскольку оно всегда связано с «книгой грядущей», с незавершенностью, указывающей на невысказываемость, к чему, впрочем, безнадежно сводится всякое желание писать), ощущение того, что они проходят путь, организуют пространство, отмечают маршрут на ощупь, описывают пункт за пунктом все стадии поисков, относительно которых я не смог бы ответить «зачем», но могу лишь пояснить «как»: я смутно чувствую, что написанные мною книги, обретая свой смысл, вписываются в общий образ литературы, который я сам для себя и создаю, но мне никогда не удастся зафиксировать этот образ в точности, он для меня — нечто запредельное письму, некий вопрос «почему я пишу», на который я способен ответить лишь тем, что пишу, беспрестанно откладывая тот самый миг, когда — при прерывании письма — этот образ станет зримым подобно неминуемо разгадываемой головоломке.

Проходя перед домом, в котором я живу, я могу сказать «я живу здесь» или, точнее, «я живу на втором этаже, в глубине двора», а если мне захочется придать своему утверждению более официальный характер, то я могу сказать «я живу в глубине двора, вход С, дверь напротив».

Находясь на своей улице, я могу сказать «я живу там, в тринадцатом», или «я живу в доме номер 13», или «я живу на другом конце улицы», или «я живу рядом с пиццерией».

Если кто-то в Париже спросит у меня, где я живу, у меня появляется выбор между доброй дюжиной ответов. Я мог бы сказать «я живу на улице Линне» лишь тому, кто знает улицу Линне наверняка; в большинстве случаев мне пришлось бы уточнять географическое положение вышеназванной улицы. Например: «я живу на улице Линне, рядом с клиникой Сент-Илэр» (которая хорошо известна таксистам), или «я живу на улице Линне, в районе Жюссьё», или «я живу на улице Линне около университета», или же «я живу на улице Линне вблизи Сада растений», а еще «я живу на улице Линне, недалеко от мечети». В особых случаях я мог бы сказать «я живу в пятом», или «я живу в пятом округе», или «я живу в Латинском квартале», или даже «я живу на левом берегу».

Неважно, где во Франции (если уж не в самом Париже и близких пригородах), меня, наверное, поймут, если я скажу «я живу в Париже» или «я проживаю в Париже» (между этими двумя формулировками есть разница, но какая?). Я мог бы еще сказать «я живу в столице» (кажется, я ни разу так не говорил), и ничто не мешает мне вообразить, что я мог бы также сказать «я живу в Городе просвещения», или «я живу в городе, который некогда назывался Лютецией», хотя это непохоже на указание адреса, а напоминает начало какого-нибудь романа. Зато я серьезно рискую оказаться непонятым, если скажу что-нибудь вроде «я живу в точке с координатами 48°50' северной широты и 2°20' восточной долготы» или «я живу в 890 километрах от Берлина, 2600 километрах от Константинополя и 1444 километрах от Мадрида».

Если бы я жил в Вальбонне, я мог бы сказать «я живу на Лазурном берегу», или «я живу рядом с Антиб». Но, живя в самом Париже, я не могу сказать «я живу в парижском регионе», «я живу в парижском бассейне» или даже «я живу в департаменте Сены».

Не очень хорошо представляю себе, при каких обстоятельствах было бы уместно сказать «я живу к северу от Луары».

«Я живу во Франции» или «я проживаю во Франции»: подобную информацию я мог бы выдать из любой точки, расположенной вне «Шестиугольника» [4], даже если я официально нахожусь во Франции (например, в одной из заморских территорий); и лишь в шутку я мог бы сказать «я живу в Шестиугольнике»; зато, если бы я был корсиканцем, живущим в Ницце, или обитателем острова Ре, живущим в Ла-Рошели, я мог бы запросто сказать «я живу на материке».

«Я живу в Европе»: подобная информация могла бы заинтересовать американца, которого я встретил бы, например, в японском посольстве Канберры. «Oh, you live in Europe?» — повторил бы он, а мне, наверное, пришлось бы уточнить: «I am here only for a few hours (days, weeks, months)» [5].

«Я живу на планете Земля». Представится ли мне когда-нибудь возможность сказать это кому-то? Если это будет пришелец «контакта третьей степени» [6], спустившийся в наш бренный мир, то он узнает это и без меня. А если я окажусь где-нибудь в районе Арктура или КХ1809В1, то мне наверняка придется уточнить: «я живу на одной (впрочем, единственной обитаемой) из планет солнечной системы, третьей по мере увеличения расстояния от Солнца», или «я живу на одной из планет одной из самых молодых желтых звезд-карликов, расположенных с краю не очень значительной галактики, совершенно произвольно именуемой Млечным Путем». И будет приблизительно один шанс из ста тысяч миллионов миллиардов (то есть всего лишь 1020), что мне ответят: «Ах да, Земля…»

На моем письменном столе много предметов. Самый старый, наверное — моя ручка; самый молодой — маленькая круглая пепельница, которую я купил на прошлой неделе; она белая, керамическая, на ней изображен памятник жертвам, павшим в Бейруте (полагаю, во время войны 14 года, а не той, которая только что разразилась).

Я провожу по многу часов в день за своим письменным столом. Иногда мне хочется, чтобы он был пуст насколько это возможно. Но чаще всего мне нравится, когда он завален почти до предела. Сам стол состоит из стеклянной столешницы — метр сорок в длину, семьдесят сантиметров в ширину, — которая закреплена на металлических подставках. Его устойчивость далеко не совершенна, и, в общем-то, не так уж и плохо, что он нагружен или даже перегружен: тяжесть лежащих на столе предметов делает его устойчивым.

Свой письменный стол я довольно часто привожу в порядок. Это сводится к тому, что я убираю с него все предметы, чтобы потом по одному вернуть их на место. Я вытираю стеклянную столешницу тряпкой (иногда смоченной специальным составом) и делаю то же самое с каждым предметом. Проблема заключается в том, чтобы решить, должен ли тот или иной предмет оставаться на столе (затем предстоит найти ему место, но это обычно несложно).

Подобное обустройство моей территории редко происходит ни с того ни с сего. Чаще всего оно совпадает с началом или завершением определенной работы; напрашивается в такие смутные дни, когда я сам не очень хорошо представляю, за что и как браться, и хватаюсь лишь за действия, маскирующие отступление: разбирать, классифицировать, упорядочивать. В такие моменты я мечтаю о чистой, нетронутой рабочей поверхности: каждая вещь на своем месте, ничего лишнего, ничего выступающего, все карандаши остро отточены (но зачем столько карандашей? — я бросил взгляд и увидел сразу шесть штук!), все бумаги сложены в стопки или, еще лучше, бумаг нет вовсе, одна лишь тетрадь, открытая на белой странице (мифические, безупречно гладкие столы президентов и генеральных директоров фирм; один из таких столов мне как-то довелось рассмотреть: это была маленькая стальная крепость, нашпигованная электронными или претендующими на это приборами, которые появлялись и исчезали при нажатии клавиш на огромной панели управления…).

Позднее, когда моя работа продвигается или буксует, мой письменный стол загромождается предметами, собранными здесь иногда по чистой случайности (секатор, складной метр) или в силу мимолетной необходимости (кофейная чашка). Некоторые предметы пробудут здесь несколько минут, другие несколько дней, третьи, попав сюда вроде бы беспричинно, пребывают здесь постоянно. Речь идет не только о предметах, напрямую связанных с писательской работой (бумага, канцелярские принадлежности, книги); некоторые предметы соотносятся с действиями ежедневными (курить) и периодическими (нюхать табак, рисовать, есть конфеты, собирать пасьянс, решать головоломки), с навязчивыми и, возможно, суеверными идеями (ежедневно устанавливать дату на настольном крутящемся календаре); их наличие объясняется не каким-то конкретным назначением, а, возможно, воспоминаниями, осязательным и зрительным удовольствием или всего лишь пристрастием к безделушкам (коробочки, камешки, галька, вазочка для одного цветка).

В общем, я мог бы сказать, что предметы, которые находятся на моем рабочем столе, находятся там потому, что я хочу, чтобы они там находились. Это нельзя объяснить только их назначением или моей небрежностью: например, на моем письменном столе нет тюбика с клеем; он лежит рядом в отдельной тумбочке с выдвижными ящиками: я положил его туда сразу, после того как им воспользовался; я мог бы оставить его на столе, но почти машинально убрал (я говорю «почти», потому что, описывая то, что находится на моем столе, я более внимательно отношусь к действиям, которые, сидя за ним, совершаю). Так, некоторые предметы, нужные для моей работы, отсутствуют или не всегда находятся на моем рабочем столе (клей, ножницы, липкая лента, чернильницы, степлер); другие же, не нужные сиюминутно (печать), служащие другим целям (пилочка для ногтей) или ненужные вовсе (аммонит), на нем все же лежат.

Каким-то образом эти предметы были выбраны и предпочтены другим. Например, очевидно, что на моем рабочем столе всегда будет стоять пепельница (если только я не брошу курить), но это не всегда будет одна и та же пепельница. Хотя одна и та же пепельница остается довольно долго; однажды, в силу причин, которые было бы, наверное, небезынтересно рассмотреть подробнее, я поставлю ее в другое место (например, около столика, на котором печатаю на машинке, или возле доски, на которой стоят мои словари, или на этажерку, или в другую комнату), а ее заменит другая пепельница (явное опровержение того, что я только что заявил: в настоящий момент на моем столе сразу три пепельницы, то есть на две больше, причем обе пусты; одна — недавно приобретенный памятник жертвам; другая — с очаровательным видом на крыши города Ингольштадт, поступившая в коллекцию только что; используемая в настоящий момент — черная, пластмассовая, с белой металлической крышкой с отверстиями. Глядя на эти пепельницы, описывая их, я замечаю, что они не соответствуют моим сиюминутным предпочтениям: «памятник жертвам» явно слишком маленький и призван служить во время еды, «Ингольштадт» слишком хрупкий, а в черной пепельнице с крышкой брошенные мной окурки очень долго тлеют…).