Читаем Дуэт онлайн бесплатно

Это был шторм. Настоящий океанский шторм, девятый вал, транзитом пронесшийся через всю Западную Европу, ревниво оберегая свои набухшие небесные хляби, чтобы обрушить их на сентябрьскую Москву. Привет из Атлантики. С нарочным. Под шквальным ветром деревья гнулись, как прутики. Рекламные щиты дрожали своими плоскими телами, а стекла в домах испуганно дребезжали, отражая в себе тысячи бешеных, шквальных порывов приближающейся бури. Вдруг все замерло. Притихло. В этой мертвой нехорошей тишине кто-то невидимый грянул: «А ну поддай!» И понеслось. Холодный, выдержанный в верхних слоях атмосферы, словно белое вино во льду, ливень, изнемогая нести в себе зародыши градин, с наслаждением ухнул на город.

Молодые музыканты, веселой гурьбой выскочившие после занятий на улицу, столпились под козырьком консерваторской ротонды и восхищенно глазели на непроницаемую стену льдистого дождя в шаге от них. Под его завесой высоко в небе грохотала злая осенняя гроза.

— Вдова запоздалая, — с досады обозвал ледяную злючку Герман, стрельнул глазами на оказавшуюся рядом незнакомую царевну с пепельной косой до попы и с пафосом продолжил уже для невольной слушательницы: — Ерунда, у нас свои громы и молнии.

Он с веселой многозначительностью щелкнул молнией куртки, скинул ее и гостеприимно вытянул над головой девушки, приглашая незнакомку под свой импровизированный зонтик. Анна фыркнула, оценив забавную игру слов, но тут же смутилась, так и не найдя, что ответить. У нее было все, чтобы чувствовать себя в обществе мужчин легко и свободно, но в первый момент она всегда терялась. Вот и сейчас только и пролепетала как дурочка:

— Нет-нет, что вы, большое спасибо.

— Большое пожалуйста! — Герман усмехнулся, сверкнул белыми зубами — такой мужчина дважды не предлагает — и нырнул в бурю, словно в родную стихию. Вообще-то он не собирался бросаться под дождь, но сценический образ демонической личности обязывал к презрению стихии. Анна еще минуту смотрела вслед брюнетистому красавцу, злясь, что вместо того, чтобы блеснуть перед умопомрачительным незнакомцем остроумием, она промямлила незнамо что. «Будет теперь думать, что я полная дура! Интересно, что было бы, нырни я под крыло этого пикового валета?» — запоздало вздохнула девушка. Она опасалась красавчиков, как побаиваются диких зверей, даже если те в клетке, потому что все-таки неудержимо тянет погладить их и в сладком ужасе отдернуть пальчик, просунутый сквозь прутья решетки, услышав их дальний рык. А потом, вернувшись домой с радостным чувством счастливо пережитого рискованного приключения, нежно ласкать и тискать своих домашних, милых сердцу тузиков и барсиков.

Анна, как все хорошие девочки, склонялась к добротным и безопасным поклонникам, лучше из числа тех, кто уже влюблен в нее по уши. А не влюбиться в нее было трудно. Бледная, с молочной, не принимающей солнечных лучей кожей, немного вытянутым, спокойным, породистым лицом и таким же вытянутым телом, со сказочной пепельной толстой косой — такой длинной, что при ходьбе девушка часто прятала ее конец в карман брюк или куртки, — с тонкими у запястий, узкими алебастровыми руками и длинными, словно прозрачными пальцами. Господь богато одарил ее волосами. Даже руки и ноги юной вокалистки были покрыты легким пушком. Анна смущалась обилия своих волос, но, не переча родителям, растила и растила косу, причесывая и заплетая ее с помощью мамы, папы и даже дедушки. Тяжесть косы заставляла ее гордо откидывать голову назад, а внутренняя скованность придавала всем ее движениям ложную неприступность. Анна очень выделялась из общего круга консерваторцев. Она была похожа на благородную средневековую даму с полотен Эль Греко, меланхоличную и протяжную, как отзвук органа.

Они родились в столице Российской империи в неспокойный год Карибского кризиса и расстрела рабочих в Новочеркасске — событий малоизвестных для большинства советских граждан. Зато простым смертным было доподлинно известно, что великий советский ученый Ландау получил Нобелевскую премию за сверхпроводимость. Что гордость нашей авиации новенький Ил-18 — осуществил героический перелет в Антарктиду. И что вождь нашего народа Никита Сергеевич Хрущев дал молодым художникам после всесоюзной выставки в Манеже путевку в жизнь, вернее пинок, отечески напутствуя их «говном и педерасами».

Разница в жизни новорожденных малышей была совсем небольшой. Мама Анны усердно крутила новомодный хула-хуп, чтобы поправить фигуру после родов, и не менее усердно штудировала фрондирующий «Новый мир», где в тот год опубликовали «Один день Ивана Денисовича», а мама Германа безмятежно мурлыкала себе под нос, качая люльку, «А у нас во дворе». Она обожала Маечку Кристалинскую и поручика Ржевского, про которого еще не успели сложить ни одного скабрезного анекдота, так как «Гусарская баллада» с душкой Юрием Яковлевым только что вышла на узкоформатные экраны страны. На дворе прочно стоял на негнущихся социалистических ногах 1962 год.

Родители Германа жили в большой двенадцатикомнатной коммуналке на Станкевича рядом с Домом грамзаписи. Во всех закутках этого огромного человеческого улья кишела, носилась со сковородками, бранилась и пела хором, храпела с присвистом по ночам и шаркала по коридору в любое время суток всяческая живность, и даже ванну землячество рыжих тараканов делило с большой бурой крысой, которая не выносила непрошеных гостей и требовала стучаться к ней, прежде чем войти. Уча неотесанных коммунальщиков хорошему тону, она, встав на задние лапы, делала устрашающие ритуальные наскоки, шипела и щерилась, не желая убираться под чугунное корыто с давно истертой эмалью.

Мама Германа работала на обувной фабрике «Парижская коммуна», скромно значилась «загибальщицей краев деталей» и без устали загибала края женских сапог, ласково прозванных в народе «прощай молодость». Она очень гордилась, что именно на их фабрике сшили дорогому товарищу Хрущеву тот самый башмак, которым он стучал по трибуне ООН, грозя империалистам.

Папа нашего героя слесарничал в одном из столичных таксопарков и всегда при случае втолковывал коллегам, что «их „волжанки“ — это не машины, а вот его колхозный трактор — то была МАШИНА», и для пущей убедительности широко раскрывал налитые портвейном глаза и медленно водил скрюченным указательным пальцем у лица собутыльника, словно проверяя, способен ли тот еще сфокусироваться на его наставлениях. Они были простодушные и работящие выходцы из соседних тверских деревень, москвичи первого розлива, призванные в столицу по трудовому лимиту.

Другое дело родители Анны. Те служили музыкантами. Их предки пустили корни в Москве несколько веков назад, и к концу двадцатого столетия семейство уже прочно угнездилось в просторной квартире на Остоженке с фамильным дедушкой (папиным папой) — профессором консерватории, а также дородной, широко улыбающейся золотыми зубами домработницей Дусей и ее тезкой, роскошной глухой ангорской кошкой.

Дедушка-профессор был специалистом по гармонии. Летом к утреннему чаю он выходил в просторном льняном костюме с криво прилаженной на белую сорочку бордовой «бабочкой» и в мягкой светлой панамке, а зимой — в стеганом шелковом халате с атласными отворотами и в маленькой круглой шерстяной шапочке наподобие тюбетейки. При ходьбе он трогательно загребал длинными, худыми ногами и делал странные пассы руками, отдаленно напоминающие движения детской игры в самолетики. Он был немного странной, очаровательной, милой сердцу антикварной ветошью, от которой исходила ненавязчивая гармония бытия. Фамильного дедушку звали Глеб Максимилианович.

Окна их четырехкомнатной музыкальной шкатулки выходили в переулок, на гастроном, над входом в который простиралось внушительных размеров полотнище транспаранта: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и полезны крабы». Вы правы: после «вкусны» так и просится какое-нибудь другое словечко, но поэту виднее.

Их квартира со старой лепниной на высоких потолках и широкими дубовыми подоконниками, полная старой добротной мебели красного дерева, гравюр в тяжелых рамах, угловых банкеток и ломберных столиков, очень гармонировала с залами и классами консерватории, где домочадцы проводили большую часть своего времени, словно эти два места были взаимосообщающимися сосудами.

Второй, запасной, комплект бабушки с дедушкой хранился у Анны в Ленинграде и в ожидании единственной внучки тоже в меру своих сил профессионально музицировал в городской филармонии, так что, приезжая к ним на каникулы, Анна словно переходила из одной комнаты в другую. Долгое время мир представлялся ей ухоженной старинной усадьбой с нескончаемой анфиладой комнат, хорошо натертым жирной рыжей ваксой наборным паркетом и тяжелыми гардинами с замысловатой бахромой на широких французских окнах.

Отец Анны служил вторым, но правым скрипачом в Музыкальном театре Станиславского, а мама, с консерваторским образованием, скромно разучивала веселые песенки про зайчиков и прочих мурзиков, аккомпанируя себе на фортепьяно, с малышами в детском саду, но не простом, а при Совмине, поэтому была поважнее папы. Хотя тот и привозил из загранок своим женщинам (и чуть-чуть на продажу) синтетические шубы и туфли на платформе, которым завидовали даже родительницы совминовских деток, но зато именно с запиской из детсада они получили в 1971 году первую «копейку». К тому времени мама Анны уже давно охладела к Солженицыну, которого накануне исключили из Союза писателей, и полностью сосредоточилась на водолазках с воротниками трубой. Справедливости ради надо отметить, что это хобби потом плавно перетекло в увлечение синтетическими батниками с воротниками огурцом.

Про совминовские пайки с нежнейшей шейкой, ароматным карбонатом со слезой и веселым рассыпчатым топленым маслом вразвес в шуршащей вощеной бумаге и говорить нечего. Это было коллективным увлечением всей семьи. Первые, как и все последующие, трудности с колбасой, подкравшиеся к советским гражданам в 1972 году, остались Анной совершенно незамеченными. Все, что приключалось на свете, музыкальное семейство гармонично обращало себе на пользу. И даже начавшееся бегство из страны евреев только помогло русскому Эдуарду Глебовичу занять место первой левой скрипки, освободившееся естественным путем после усушки и утруски некоторых бывших советских товарищей.

Семья жила музыкой, дышала ею и другого воздуха не ведала и не хотела. Но мир музыки не был для них загадочным миром прекрасного, высокого Искусства, а всего лишь бытовым, привычным миром звуков, обыденным, как для бармена варьете обыденна и скучна вся эта праздничная взбудораженная вечерняя толпа и примелькавшиеся вспышки юпитеров.

В звуках не было ничего загадочного, они спокойно расчленялись на ноты, бемоли и диезы, складывались, как кубики, в гармонии и регистры. Надо ли говорить, что иного пути, кроме музыкального, у единственной дочери кадровых служителей Эвтерпы просто не могло быть.

Так, без особых талантов, но с прекрасным чувством ритма и природным пониманием музыкального строя, Анна, усердно трудясь, додолбила к девятнадцати годам музыкальную школу и училище по классу фортепьяно. Еще одно усилие, и она прекрасно бы устроилась после консерватории специалистом по музлитературе или истории исполнительского искусства, но, к несчастью, года за три до этого у Анны прорезался чудесный, хоть и слабенький, голосок, который благодаря усердным хлопотам домашних выпестовался во вполне приемлемое лирическое меццо-сопрано с туманной перспективой на драматическое.

Единственной неправильностью было то, что тихая барышня Аня, при взгляде на которую невольно слышались легкие и меланхоличные мазурки Шопена, в тайне даже от самой себя была очень честолюбива и безумно хотела петь, причем не какое-то там мещанское, как ей казалось, итальянское бельканто. Нет, ее влекли тяжеловесные, как поступь тевтонских рыцарей, немецкие гимны. Вагнер, которого открывают для себя обычно к сорока, безотчетно нравился ей в восемнадцать. Мрачный, мятущийся, как раскаты грома. Анна однажды совершенно явственно услышала лейтмотив темы «Тристана и Изольды» в грозе, и это была первая по-настоящему услышанная ею музыка. Молодая девушка была так потрясена приоткрывшейся ей стихией, что попыталась излить эти новые ощущения в вольном переводе арии Изольды. Ну, правда, совсем вольном:

Редкие капли дождя шлепаются в ненасытно сухую пыль, моментально скатываясь в шелковые шарики. А в доме прохладно, сумрачно. Мягкая тишина стелется по углам. Но если в моей жизни все хорошо, тогда отчего так грустно? Душа моя попала в грозу, мечется за барьером оконного стекла. Обезумела от страха, не знает, как увернуться от жалящих молний, не задохнуться от громовых раскатов. Зову ее, но беглянка в смятенье уносится все дальше, а я в смятенье не могу припомнить, как подзывать ее. Неужто, правда, приключилось мне не усмотреть за ней, позволить выскользнуть ? Ведь, словно сирота, она молила меньшего, чем быть. Моей душе было достаточно казаться.

Анна потом часто недоуменно вертела этот листок в руках. Промчалась гроза, и с ней вместе унеслась и душевная смута.

Анну назвали в честь мамы, Анны Павловны, и это навсегда поставило ее в подчиненное положение младшей женщины в семье. Анна-большая и Аннушка-маленькая. Бессознательно сопротивляясь этому гнету, Анна с детства не любила, когда ее сюсюкали уменьшительными Нюсей или Анютой, и от всех требовала называть себя полным именем по протоколу. Впрочем, до поры до времени этим бунт против родительской воли обычно и ограничивался.

Родители ни в чем ей не отказывали, но и не потакали, сами любя ее, словно по протоколу или уставу. Тихо, как на добротно смазанных свиным жиром полозьях, проскользило ее мирное детство. И теплохладные, но заботливые родительские крыла мягко донесли своего птенца до вокального отделения консерватории, предусмотрительно завернув в афганскую дубленку с причудливой цветастой вышивкой и обув в сапоги-казачок — самое престижное оперение 1980 года.