Читаем Дуэли Александра Гамильтона онлайн бесплатно

К полудню жара в зале заседаний Континентального конгресса сделалась невыносимой. Депутаты обмахивались сложенными газетами, расстегивали сюртуки, снимали шейные платки. Но никто не решался открыть окна. Гул, шедший от вооруженной толпы на площади, проникал сквозь стекла, вибрировал в нагретом воздухе. В какой-то момент лес сверкающих штыков раздвинулся, и по образовавшейся просеке пятеро солдат прокатили небольшую пушку, навели ее на входную дверь здания. Тонкая цепочка часовых, казалось, готова была рассыпаться от одного вида зажженного фитиля.

Гамильтон обернулся к подошедшему сзади Мэдисону, повел рукой в сторону окна.

— Могли ли мы подумать, что через два месяца после оглашения мира с Британией, Конгрессу Соединенных Штатов будет угрожать собственная армия? И где! В том самом здании, где происходило подписание Декларации независимости!

— Когда мятежники выступили из Ланкастера, их было меньше сотни, — сказал Мэдисон. — Хватило бы батальона пенсильванской милиции, чтобы остановить их. А теперь? Почти весь местный гарнизон присоединился к ним. Судя по появлению артиллерии, они добрались уже и до арсеналов.

В это время раздался топот сапог на лестнице, и дюжина солдат и офицеров ввалилась в зал. Пятна дорожной пыли темнели на их мундирах, покрытые щетиной лица выражали мрачную решимость. Вперед выступил исхудалый капитан с рукой на перевязи.

— Джентльмены, армия не может больше ждать. Вы получили нашу петицию, знаете наши требования. Эти люди проливали кровь за свою страну в течение восьми лет. Мы даем вам двадцать минут на принятие решения. Если наши требования не будут удовлетворены, у нас не останется иного выхода, как просто забрать причитающиеся нам деньги из городского банка.

Гамильтон отошел от окна, встал перед армейской делегацией, вгляделся в лица. Может быть, с кем-то из них он воевал бок о бок под Трентоном, под Монмутом, под Йорктауном?

— Капитан, Конгресс Соедининенных Штатов считает ваши требования справедливыми. Задержка в выплате жалованья и пенсий ветеранам нашей войны — явление недопустимое. Генерал Вашингтон — того же мнения. В последнем письме ко мне он призывал сделать все возможное, чтобы исправить это положение. Проблема в том, что у Конгресса нет собственных денежных средств. Право налогообложения имеют только штаты. И они безобразно тянут с отчислением положенной доли в общегосударственную казну. Нам необходимо время, чтобы заставить их выполнить лежащие на них финансовые обязательства.

— Мистер Гамильтон, мы слышали эту песню много раз. Конгресс сваливает на штаты, штаты жалуются на послевоенную разруху — а что делать нам? Многие, не получая жалованья, разорены настолько, что по возвращении домой могут попасть в долговую тюрьму. Мы исчерпали все мирные средства борьбы, нашему терпению пришел конец.

— Упомянутая вами кровь наших солдат была пролита за свержение власти британского короля и создание Американской республики. Власть законов вместо власти произвола — вот была наша цель. Если армия поднимает оружие против законно избранных представителей народа, это означает возврат власти произвола. Неужели вы готовы на действия, которые сделают пролитую кровь и все жертвы войны напрасными?

— А вы? Неужели вы не видите, до какого отчаяния вы довели людей, не жалевших своей жизни для защиты этой республики? Даю вам час на принятие решения. Потом пеняйте на себя.

В тягостной тишине депутация ветеранов покинула зал. Председатель Конгресса Элиас Будинот предложил срочно обратиться к исполнительному совету штата Пенсильвания и потребовать защиты от мятежных войск. Канцелярия председателя совета Джона Дикинсона располагалась этажом выше. Для переговоров с ним были выбраны Гамильтон и Мэдисон. На лестничной площадке они задержались на несколько минут, чтобы освежить в памяти все, что им было известно о лидере пенсильванцев.

Богатый землевладелец, адвокат, политик. Перед революцией активно выступал против обложения колоний налогами, прославился серией статей «Письма пенсильванского фермера». Был участником первых двух Конгрессов, представлял Пенсильванию, но подписать Декларацию независимости отказался, считая ее слишком радикальной и преждевременной. Какое-то время командовал пенсильванской милицией в чине генерал-бригадира, однако в конце 1776 года вышел в отставку и на два года уединился в своих поместьях.

— Есть один очень важный момент в его биографии, — сказал Мэдисон. — Шесть лет назад он освободил всех своих невольников, работавших на его плантации в Делавере. Их было не так уж много, меньше четырех десятков, и они продолжали трудиться на его полях как свободно нанятые, отрабатывая свой выкуп. И все равно его поступок остается исключением из правил. Он рисует Дикинсона горячим противником рабовладения. Может быть, именно поэтому он с подозрением относится к делегатам от южных штатов, а заодно и ко всему Конгрессу.

Председатель исполнительного комитета штата Пенсильвания встретил двух конгрессменов приветливо, вышел из-за стола, пожал руки. На худощавом лице чуть прищуренные глаза поблескивали, как два фонарика, готовые с пытливым любопытством осветить любое вторжение окружающего мира.

— Сэр, Конгресс Соединенных Штатов уполномочил нас обратиться к вам с просьбой о помощи, — сказал Гамильтон. — Мы срочно нуждаемся в военной защите. Прошу вас вызвать полк милиции и приказать ему разогнать толпу на площади.

Дикинсон удивленно поднял брови, развел руками.

— Насколько я могу судить, эти люди не совершили пока никаких насильственных или противозаконных действий. Они явились к избранным ими органам власти, чтобы предъявить справедливые требования. Исполнительный комитет Пенсильвании ознакомился с их петицией и постановил удовлетворить многие пункты ее, касающиеся нашего штата. На мой взгляд, это и есть осуществление народных прав, ради которых была произведена американская революция.

— Мистер Дикинсон, американская революция еще далека от завершения. До тех пор пока Континентальный конгресс лишен права собирать федеральные налоги в общенациональную казну, он останется беспомощной игрушкой в руках отдельных штатов и любой толпы, готовой применить насилие и шантаж. Так как армия генерала Вашингтона находится в двухстах милях отсюда, обязанность защищать Конгресс ложится на штат Пенсильвания.

— Совершенно согласен с вами. И если бы к Филадельфии подступали полки британцев или гессенцев, уверяю вас, вся милиция была бы немедленно вызвана по тревоге, в полном вооружении. Однако в настоящий момент для такой радикальной меры нет достаточных оснований.

— Сэр, — сказал Мэдисон, — эти люди уже разграбили несколько винных лавок. Алкогольный туман делает поведение толпы непредсказуемым. Они вооружены и разгневаны. Сдержать их может только вид превосходящей военной силы, полной решимости противостоять им.

— Мистер Мэдисон, за семь лет войны были убиты и ранены десятки тысяч. Я скорее подам в отставку, чем допущу, чтобы по моей вине хоть одна капля американской крови упала на эту площадь.

— Сэр. Мистер Дикинсон. — Гамильтон изо всех сил стрался не пропустить нотки гнева в свой голос. — Семь лет назад, когда американская кровь уже пролилась в Лексингтоне и Конкорде, вы примкнули к тем, кто взывал к королю о мире. Не думаете ли вы, что твердая и единодушная позиция всех американских патриотов в тот момент могла бы показать Вестминстеру решимость американцев и предотвратить эту ужасную войну?

— Мистер Гамильтон, никто из нас не обладает даром прозрения. Все, что может делать честный политический лидер, — поступать по велению совести. Она руководила моими поступками тогда, руководит и сегодня. Память пенсильванцев не короче вашей. Они помнят, как я вел себя тогда, и тем не менее избрали меня на высший пост в своем штате. Другого свидетельства моей правоты мне не нужно.

— Но разве вы не видите, какой опасный прецедент создадут сегодняшние события? Недовольство в армии бурлит. Ветераны увидят, что уплаты просроченного жалованья можно добиться мятежом. Армейские бунты — самые кровавые смуты в мировой истории.

Теперь спорившие стояли лицом к лицу и сверлили взглядом друг друга. Мэдисон шагнул вперед, стал между ними.

— Сэр, Конгресс уполномочил нас известить вас, что он считает происходящее недопустимым и оскорбительным умалением своей власти и авторитета. Если ему не будет предоставлена достаточная охрана, он может проголосовать за переезд из Филадельфии в другой город и другой штат. Мы хотим, чтобы, принимая решение, вы учитывали такую возможность.

На этом переговоры закончились, и посланцы Конгресса удалились.

Уже смеркалось, когда Гамильтон вернулся в дом меховщика Кларксона, где он снимал квартиру. Габриэль Редвуд теперь был зятем владельца дома, прелестная Сьюзен уже родила ему ребенка, но всем своим видом и поведением он старался показать, что в отношениях «командир и подчиненный» ничего не изменилось. Уговаривая Гамильтона поселиться в доме меховщика, Габриэль уверял его, что вся семья отнесется к нему с дружеским доброжелательством. То, что квартирант не является квакером, то, что он участвовал в сражениях и проливал чужую кровь, было в их глазах не виной, а бедой, которую можно и нужно исправить.

— По нашим убеждениям, — объяснял Габриэль, — главное — не вероисповедание человека, а внутренний свет в его душе. Если этот свет есть, он рано или поздно присоединится к нашему сообществу. И я заверил всех своих домашних, что за пять лет совместных походов свет вашей души озарял меня много, много раз.

За полгода жизни в Филадельфии Гамильтону довелось не раз беседовать с меховщиком Кларксоном о верованиях квакеров, или «друзей», как они предпочитали называть себя. Да, они следуют Евангелию, но не верят ни в непорочное зачатие, ни в первородный грех, ни в искупление. Христос был таким же созданием Творца, как и все остальные люди, но он с такой полнотой следовал своему внутреннему свету, что приобрел божественный статус. Нет в мире никакого Сатаны, а все зло является оттого, что люди неразумно и чрезмерно предаются своим страстям, которые изначально были вложены в них Творцом для мудрого и доброго применения.

В тот вечер к семейному ужину присоединился гость из Бруклина, фермер и проповедник Элиас Хикс. Он был горячим противником рабовладения и развивал свои идеи о том, как можно и нужно с ним бороться.

— Вспомните, какие способы применяли американцы в начале борьбы с Британской империей. Они объявили бойкот английским товарам — и это сработало. То же самое можно использовать в борьбе с рабством. В своих проповедях я призываю слушателей отказаться покупать все то, что производится рабским трудом: табак, сахар, хлопок. В моем доме никто не курит, вместо сахара едят мед, одежда — только из шерсти и полотна. Когда доходы южных плантаторов начнут падать, они поневоле начнут искать свободных арендаторов для своих земель. А где их взять? Тут до них дойдет, что освобожденный негр вполне может выступить в роли такого арендатора.

Элиас Хикс считал, что любой человек, чем бы он ни занимался, может противодействовать пороку мирными, ненасильственными средствами.

— На своей ферме, — рассказывал он, — мы с женой уже многие годы содержим нечто вроде бесплатной гостиницы. Через наш городок проходит почтовый тракт, путешественников хватает. Если путник остановится в трактире, то, как правило, не только потратится на кровать, но и соблазнится выпивкой в баре. У нас же он получает даровый ужин и одеяло. Летом идет на сеновал, зимой ложится на полу у камина. Многие предпочитают сэкономить, ночуя у нас. Иногда в доме набивалось до двадцати человек.

Простодушный идеализм проповедника был по сердцу Гамильтону. Ворочаясь перед сном в постели, он прикидывал, нельзя ли будет вплести какие-то из его идей в политические дебаты Конгресса. Ведь и в своей судебной практике он сам не раз вел себя как безнадежный идеалист, вызывая удивление и недовольство коллег-адвокатов. Они, например, не могли примириться с тем, что в гражданских тяжбах между лоялистом и патриотом он мог энергично отстаивать правоту лоялиста. А за уголовные дела брался только в том случае, если был уверен в невиновности подсудимого.

Когда Гамильтон вернулся к семье после победы под Йорктауном, он первым делом кинулся наверстывать пропущенные годы учебы. Не раз бывало, что, качая одной рукой кроватку сына Филипа, другой он листал очередной том юридической премудрости. За шесть месяцев он сумел одолеть программу трехлетнего обучения в колледже. Бывший однокурсник Роберт Троп, уволившийся из армии в чине подполковника, жил неподалеку, и они часто сидели вместе над книгами дотемна.

Летом 1782 года были сданы адвокатские экзамены и получена лицензия, позволявшая Гамильтону вести дела даже в Верховном суде штата Нью-Йорк. При получении лицензии нужно было дать присягу, в которой были слова: «Я отказываюсь от всех обязательств по отношению к королю Британии и клянусь хранить верность свободному и независимому штату Нью-Йорк».

Уже тогда, произнося эти слова, Гамильтон расслышал таившееся в них корневое противоречие, чреватое долгими политическими бурями впереди. «Верность не Соединенным Штатам, а одному независимому штату Нью-Йорк». Первая конституция молодой республики, принятая два года назад, давала так много власти отдельным штатам и так мало Континентальному конгрессу, что делала для него почти невозможным обеспечить единство страны.

Когда Гамильтон пытался убеждать других депутатов, что штаты должны уступить Конгрессу хотя бы право собирать налоги на ввозимые в страну товары, те только качали головами. Томас Джефферсон вообще считал, что в постоянных заседаниях Конгресса не было необходимости, что в перерывах между сессиями его обязанности мог бы выполнять небольшой комитет из нескольких депутатов.

И ведь нынешний конфликт вырастал из того же корня. Не было необходимости читать трактаты Томаса Гоббса или Дэвида Юма, чтобы понимать: любой человек в политической жизни будет всегда стремиться в первую очередь к удовлетворению собственных интересов. Джон Дикинсон отождествлял свои интересы с интересами Пенсильвании, и в его глазах было бы дикостью отдать собранные с пенсильванцев налоги Континентальному конгрессу, чтобы тот мог расплатиться с бунтующими солдатами.