Читаем Дубовые дощечки онлайн бесплатно

Рисунки Сергея Григорькика

Я долго не мог придумать, как назвать цикл заметок о нынешних ребятах, материала для которого накопилось достаточно много. А однажды, отвлекаясь от неуютной повседневности (а значит, и от тинейджерских проблем), взялся полистать монографию о фламандской живописи.

Неожиданно внимание привлек малозначащий в общем-то факт: большинство живописных миниатюр XVI века фламандские художники писали на дубовых шлифованных досках.

«Дубовая основа»… Это словосочетание как-то насторожило, вывернулось для меня своим сленговым смыслом (слово «дубовый», полагаю, не нужно объяснять, переводить с жаргона?). Дубовая основа… Дурацкая основа… Основа шизофренической логики…

Разве все то, что будет изображено на миниатюрах, не порождено дубовой основой нашего недавнего, да и нынешнего бытия? Разве не глупостью общественного уклада вызваны почти все ребячьи беды и несуразности их быта, о которых я должен рассказать? Я полистал свои записи разных лет, которые собираюсь обнародовать, и лишний раз утвердился в мысли, что почти за каждой ситуацией, за каждым юношеским портретом, за каждым символом и каждой эмблемой подросткового существования просвечивает дубовая доска, дубоватая наша жизнь.

Кому-то может показаться, что подобное название диктует и свой подход к реальности, усекает многообразие жизни, что все светлое, чистое, духовное может остаться за рамками этих заметок… Отнюдь!

Искать, разглядывать, анализировать светлые поступки цельных натур и любоваться ими я намерен с большим рвением, чем копаться в отходах истории человеческого духа.

И тогда «дубовая доска» — лишь гарант прочности, долговременья, хорошей сохранности… В конце концов, некоторые иконы, если не ошибаюсь, тоже исполнялись на дубовых досках.

Жаргонное слово «усявые» (скорее, полунеологизм, только-только входящий в жаргонный пласт) можно перевести не только на общий литературный язык (там оно значит: убогие, незащищенные, странные), но и на точный язык криминологической науки: виктимные личности, что есть — потенциальные жертвы преступного мира.

Об «усявых» мне много и подробно рассказал Ерч. Ему восемнадцать лет. Он нигде не работает. Профессии никакой нет. Но к «усявым», тем не менее, интерес у него профессиональный: Ерч каждый день выходит в центр города бомбить «усявых».

«Их сразу видно, — говорит он. — Они — не обязательно хилые и слабые. Внешне они могут быть богатырями. Они не обязательно «социологи» (т. е. в очках — Ю. Ш.), могут иметь и хорошее зрение. Но у них есть как бы локаторы: они моментально чувствуют, что их «ведут», что они попали в поле моего интереса. И тогда они начинают делать ошибку за ошибкой. Какой дурак, видя «хвост», попрется в уединенное место? — Эти прутся. Какой дурак, заметя, что гопота села на след, выйдет из автобуса на пустынной остановке, — эти выходят.

Когда я раньше вел жертву, старался, чтобы она меня не заметила. Сейчас, наоборот. Идет какой-нибудь гаврик, на меня косянит, а я не скрываю, что иду за ним н что мне понравилась его американская куртка. Чем быстрее он убедится, что я буду его бомбить, тем быстрее подставится…

Самое смешное, когда усявые начинают защищаться.

Однажды мы с Бритым стояли у «Орбиты». Вдруг оттуда вываливает патлатый хиппарь. Купил себе брелок со свистулькой, идет, посвистывает. (На нем, помимо долбаного хипповского прикида — хорошие мокасины, в комке такие меньше чем за полтора куска не возьмешь). И в арку завернул.

Я Бритому говорю: «Подожди, сейчас я его разую, У меня кроссовки совсем развалились».

Бритый: С ума сошел, днем?

Я догнал патлатого. Сигарету попросил. Тот по карманам водит, а видно, что и не курил ни разу в жизни; Меня это сразу взорвало. Я ему вделал по кумполу. Тот упал. Ногой пару раз вделал, чтобы понял, что с ним не шутки шутят. Бритый подоспел, тоже вделал.

Хиппарь: Что вам надо, ребята? — Жалостным голоском. Я объяснил…

— А я в чем пойду?

Я ему на свои «ураллаптевские» кроссовки показал и еще пару раз этими кроссовками вделал ему под г…

Кто бы видел, как он быстренько свои мокасины снял. Прямо выпрыгнул, из них.

Спрашивает: — Ну, я пошел?

Мы с Бритым отвалили. Но потом я решил с хиппаря и часы снять. Я их сразу заметил, японские, с музыкой.

Возвращаюсь, а клиент еще под аркой. Я ему — про часы. А он вдруг в карман лезет и брелок-кнопарь достает. Распахивает его и, ублюдок, даже показать-то по-настоящему не умеет: руку с ножичком стыдливо за штанину прячет.

Я даже расхохотался:

— Ты?! На меня?! С ножом?!

Он что-то вяк-вяк, и — от хохота можно задохнуться — ножичек складывает и опять к себе в карман.

Тут женщина какая-то появилась. Я решил, фиг с ними, с часами… Женщины часто за «усявых» впрягаются. Ушел.

Мы с Бритым с одной стороны «Орбиты» на трамвайную остановку вышли. А хиппарь — с другой, с задворок. Стоим, я — в его мокасинах, он в моих лаптях… Тут меня вообще наглость разобрала. Подхожу к нему:

— Прости, брат, лайф есть лайф…

А он вдруг, чуть не плача:

— Да оби-идно просто…

Я ему снова:

— Слушай, а на такси не обидно троячок нам подкинуть?

Он осмелел (народ все-таки кругом):

— Ну, вы совсем обнаглели! — и прыг в трамвай. И деру в моих кроссовках. Будто это он их с меня снял и теперь вот концы прячет.

А другой «усявый» так защищался.

Я его у ЦУМа приглядел. «Социолог». Бреду за ним, не прячусь. Жду, когда он в какое-нибудь спокойное местечко забредет. Он меня запеленговал и — нырк в ЦУМ. Я стою жду. Выходят вдвоем с каким-то мужиком. «Социолог» на меня показывает, чго-то мужику говорит. А мужики, я-то знаю, редко за «усявых» впрягаются. Мужик довел его до своей машины, развел руками и уехал. «Социолог» — снова прыжками в ЦУМ. Я — за ним. Побродили по отделам. Тот снова к какому-то мужику подкатывает. Жалуется, слышу. Мужик — ко мне:

— Ты что к мальчику пристаешь?

— Я и слова ему не сказал… — отвечаю. Мужик этот довел «социолога» до троллейбусной остановки, сам сел в троллейбус. «А «социолог» стоит, как меня ждет. Путаются они в таких ситуациях, я же говорю.

Я подошел к нему. Палец ему под ребро выбросил, как нож. Тот аж взвизгнул.

— Ну чего тебе от меня надо?

— Денег.

— У меня всего три рубля.

— Гони три… — я так быстро соглашаюсь, потому что вижу, к остановке катит мент. И «социолог» видит. Ну, думаю, пора срываться. Сейчас они общий язык найдут. Но «социолог», знаете, что делает? Ввек не отгадать! Он крадливо подсовывает три рубля под мой локоть, прижатый к куртке. Как взятку дает… Это, значит, чтоб мент не увидел. Ну, как после этого не бомбить «усявых»!

Обычно рассказы Ерча я воспринимаю без менторских комментариев. А на последнем, про «социолога», чуть было не сдержался… Но вовремя остановился. Сдержанно поблагодарил Ерча:

— Давай надеяться, что те подробности, которые ты добавил к психологии гопников и их жертв, кому-то из читателей помогут.

Ерч рассмеялся:

— Ну-ну, я думаю, читателям будут интереснее другие подробности. С гопничеством я теперь завязываю. Берусь за взрослое дело. Продам куртку, ту, что снял… да печатку, ту, что снял, да… Слетаю в Москву. Накуплю коньяку «Солнечный берег». Там по 35 рублей. А у нас в комках, я уже узнавал, его возьмут по 90. На выручку куплю два ящика водки. Полечу на Север. Обменяю: бутылка водки на литровую банку красной икры. Бутылка водки здесь — полтинник, а банка икры — 200 рэ… Я уже в магазин заходил: они говорят, вези, только справку найди, что это нам кооператив поставляет… Ох, и раскручу бизнес!

Ерч оказался прав. Детали его «взрослого» дела затмили все, что он рассказал прежде, выросли до обобщенного символа неуютных наших перемен. Мне сразу представился надменный мальчик из «комка». Вот он протягивает пыльную бутылку коньяка за 90 рэ, в которые превращены мокасины хиппаря, и усмехается про себя. И продавщица кафетерия представилась. Она, играя золотом на пальцах и во рту, подает мне маленький кофейный бутерброд с икрой и делает какие-то пометки в тетради… Может, прикидывает, каким наваром лично для нее оборачивается литровая банка икры за 200 рублей, три из которых когда-то принадлежали «социологу».

Представил это и понял, что отныне в любом преуспевании современных дельцов я буду пытаться разглядеть недобровольный вклад «усявых». А на вопрос, можно ли крутую перемену нашего уклада назвать «нежной» революцией, — отвечать не стану. Разве нежна она для «усявых», эта р-р-революция?

9.10.91.

Близнецами они показались лишь издалека. Когда я приблизился, две фигуры на мокрой скамье перед снесенным домом вдруг проявили различия. Первый — а были то мальчишки, — выглядел барчуковато. Модная курточка поблескивала продуманной фурнитурой, щегольские кроссовки да и джинсы выбраны явно не в спешке и с примеркой… Прическа его выказывала то старательное соответствие последним рекламным снимкам в парикмахерской, которое встретишь, пожалуй, лишь у провинциалов (потом узнал, что эта стрижка называется «под теннис»: широкая, на глаза челка и бритые затылок с висками…).

Место, через которое я возвращался с работы и где наткнулся на ребят, даже в солнечный день не радовало. А уж поздним вечером… Это был старый квартал. Тут до последнего времени жили пьяницы да милиционеры. Одни — от безысходности, другие — из-за каких-то мудрых комбинаций с пропиской и в надежде на скорое новоселье. Трогательный симбиоз алкашей и милиции недавно, наконец, нарушили: жильцов переселили, а домишки и засыпные бараки снесли. В осенней мокрой темноте удушливо пахло холодной сажей. Под ногами то всхрустывало битое стекло, то горбилась не дающая опоры скользкая глина…

Мальчик в широкой, с накладными плечами куртке и джинсах выглядел здесь неуместно. По крайней мере, когда район был еще жив, еще дышал сивушными дымами да вонью казенных портянок, — юные денди с прическами «под теннис» хаживать сюда остерегались.

А вот второй мальчишка поначалу и удивления у меня не вызвал. Грязный, взъерошенный, в одежонке, у которой одно точное имя — «тряпье», — он как и вырос здесь, Я подумал, не прежний ли жилец вернулся на развалины своего дома? И не конфликт ли здесь между случайно встретившимися юнцами, между миром благополучным и миром униженным?

Но все оказалось не так. Оба они были здесь пришельцами. Беглецами. Их поспешный, суетливый маршрут через областной центр, через эти развалины тянулся аж с северного Урала.

Пашу ударил отец. Да так ударил, что через весь висок, оголенный прической «под теннис», тянулось несколько царапин. Ухоженность ребенка и след от родительской руки так не стыковались, что я ждал истории, схожей по накалу страстей и неожиданностям с шекспировскими трагедиями. Но история была банальной. Пашкин отец организовал какое-то малое предприятие. Стал получать бешеные деньги. А вот излишком этих денег распоряжаться не научился. И стал расходовать их на водку. Запил. А может, совесть точила, — кто знает наших нынешних растиньяков, чем достается им светское роскошество и как они себя в нем чувствуют.

Пашка, который видел, как былую легкость и естественность в семейных отношениях вытесняют раздражительность, какие-то недоговорки, — всю вину с Датской непосредственностью свалил на водку. И однажды, в порыве тоски по прежней жизни, выхватил из-под отцовского носа бутылку и остатки водки выплеснул в унитаз.

Больше всего Пашку возмутила не отцовская оплеуха. Его обидел, унизил и растоптал отцовский вопрос, который тот задал, прежде чем коротко взмахнуть своей мозолистой рукой. Если бы отец спросил: «Зачем ты это сделал?» — Пашка не постеснялся бы разреветься, он бы все объяснил, он бы упросил отца не пить больше… Но отец лишь зло поинтересовался: «Ты знаешь, придурок, сколько эта бутылка стоит? Импортная бутылка водки «Попофф»?» И ударил Пашку коротко и деловито, словно отмерял удар по стоимости загубленной «попоффки».

Пашка удрал из дома. А Володька, его друг, вместе с ним.

— А зачем на эти развалины пришли? — спросил я.

— Мы думали, что пустые дома все еще стоят. И в них можно переночевать, — неласково ответил погруженный в себя Павел. — В прошлый раз мы здесь с таким шиком устроились, почище чем в какой-нибудь гостинице.

— Так вы не первый раз в бегах? — поинтересовался я.

— Нет, не первый, — на этот раз заговорил Володька, окинув меня равнодушнейшим взглядом. — Первый раз сбежали из-за меня… Я проговорился про одну вещь, и меня начали в классе изводить кличкой.

— Какой?

— Однояйцевый близнец.

— А почему такая кличка? — назойливо спросил я. Никчемность затеянного разговора и усталость, измотанность, явно удручали Володьку. Сил не было ни огрызаться, ни врать, и он ответил искренне, вынужденно искренне:

— Потому что у меня действительно одно… там… — он показал рукой в сторону паха. — Второе до сих пор не опустилось.

Он поднялся с мокрой скамейки, коротко бросил другу:

— Пойдем на вокзал, там перекантуемся.

А я лихорадочно рылся в своих скудных сведениях но медицине и наконец вспомнил: крипторхизм, неопущение яичка… если до полового созревания не сделать операцию — болезнь грозит бесплодием…

— Послушай, — заторопился я, — ведь это очень опасно. Твои родители знают про это?

— Нет, — отрезал Володька.

— Даже отец? Он что, голышом тебя ни разу не видел? Ты обязательно скажи ему! Это действительно опасно! У тебя может не быть детей…

Володька молчал.

— …Обязательно поговори с отцом. Он найдет тебе врача. И не стесняйся. Хирургами чаще всего бывают мужчины. Вот увидишь — отец бросит все и займется тобой. Он в этом больше всех заинтересован. Ведь он может остаться без внуков.

— Без внуков? — спросил Володька. И вдруг его лицо осветилось неожиданной радостью. Он вольно и непосредственно расхохотался:

— Так ему и надо!

Они уходили с развалин. Уходили по-разному: Пашка выискивал ступнями места посуше и почище, Володька пер напролом. Но чем дальше они удалялись от меня, тем больше вновь казались близнецами. Они уходили с неприютных развалин, чтобы, пройдя сквозь засыпающий город, промчавшись на поезде мимо живых огоньков городских квартир и деревенских домов, вновь оказаться на развалинах. На развалинах несостоявшихся семей.

Как горько пахнет холодная сажа и разворошенные бульдозером кусты сирени.

Сентябрь, 91.

До недавнего времени казалось, что КПСС уверенно держит свою вездесущую руку на молодежном пульсе… Что юноши и девушки «заветам верны»… Что воспитаны они «в духе»… (далее к «духу» плюсовались громоздкие дополнения, и это-то к слову, в принципе не требующему никаких дополнений, дух — он и есть дух).