Читаем Дрова, которые горят онлайн бесплатно

Чтобы было всё понятно

надо жить начать обратно

и ходить гулять в леса

обрывая волоса

А. Введенский.

И нет у этой истории начала. Разве что, им можно было бы считать моё рождение, хотя и крайне высокомерно было бы думать, что до меня здесь ничего такого не происходило. Случалось, и ещё как! Всякое имело место быть, запинаясь о картину смазанных дней и последовательности ослепительных празднеств. Однако история несколько не о том, как оно всё БЫЛО или как оно ЕСТЬ, речь скорее будет идти о том, как этого всего НЕ БУДЕТ. Здесь снова можно было бы сделать ремарку, что это довольно-таки громкое заявление – в моей жизни произойдёт событие, которое уничтожит нечто, бывшее на свете всегда, безначальное нечто, а, следовательно, и бесконечное хотя бы в одном направлении. А тут я такой появлюсь и закончу сию историю своим великим жестом. Очень громкие слова, даже ещё громче предыдущих. Однако, в конце концов, и такое случается в жизни. Мало кто изначально рождается героем, мало кто на самом деле верит, что этим героем вдруг станет, но кто-то же всё-таки становится. Так какого чёрта?

Замечание. Очень интересны объекты, предметы, события, которые не имеют начала, но имеют конец. В них словно бы присутствует нечто, отличное от природы, и при этом нет ничего естественнее их. Они являются связующими нитями различных лоскутков реальности. Удаление этих нитей может привести к непредсказуемым последствиям, причём в данном случае слово "непредсказуемым" означает то, что оно и означает, без излишнего сгущения негативных красок.

Здесь я сталкиваюсь с ещё одной немаловажной проблемой: с чего начать рассказывать историю, которая не имеет начала? Что ж, если непонятно с чего начинать рассказывать эту историю, тогда начну рассказывать другую историю. Про двери, например. Это тем более оправданно, ибо имеет непосредственную связь с нашим объектом повествования. Тогда вот, про двери.

Это такое своеобразное происшествие, особое состояние, которое проще всего себе изначально представить, вспоминая про посттравматическое стрессовое расстройство психики, а вернее про один из его аспектов. А именно – когда человек в некой ужасающей ситуации попадает в такие условия, которые в его голове, в его сознании уже не умещаются, не могут полноценно существовать для него в его жизни, тогда человека выбрасывает в состояние шока, он теряет память, перестаёт понимать, что он – это он, и что всё происходящее с ним – реально, а не просто картинка из немого кино, в котором он участвует исключительно как наблюдатель (деперсонализация и дереализация, если говорить на умном птичьем языке).

Замечание. Этот научный штиль в речи обычно заставляет людей сразу вслушиваться и гораздо внимательнее воспринимать всю ту хрень, что ты скажешь дальше, даже если это и не хрень. Других же людей такие страшные словесные обороты сразу оттолкнут, что тоже неплохо, ибо с ними и говорить не о чем. Одна сплошная польза!

Вот как раз что-то такое я и называю дверями. Только, может быть, мои двери имеют гораздо меньший масштаб, но при этом и большую простоту открытия. Они случаются сами по себе, раскрывая то, что находится за происходящими событиями в некоторые произвольные моменты. Можно вообразить, что вся картина реальности – это на самом деле картина такая, написанная на тонком шёлке неким неизвестным искусным мастером. Только вот беда – нарисовано сие было уже довольно давно, все сроки стёрлись, вымелись из памяти, мастер решил заняться чем-то ещё в своей жизни, и прошлый свой шедевр, посчитав законченным, отправил на дальнюю полку своей кладовой. А от времени шедевр начинает трескаться, появляются надрывы. И вот их-то я дверями и называю. За ними – нечто из совсем другого измерения, из совсем другого видения, другого уровня. Причём всё, что отражается за этими дверями не просто какой-то частью своей лежит за пределами сего мира, а полностью находится там, даже самыми своими маленькими кончиками, что и делает данные видения абсолютно отличными от любого другого видения. Когда всё настолько иначе, сложно воспринять не так.

Замечание. Здесь можно вспомнить про наркотические путешествия, и задаться вопросом – а не то ли самое и там с человеком приключается? Да, это очень похоже, и вообще единственный случай, пожалуй, где воспринимается всё в точности так же. Разница лишь в том, что наркотики – это такой телепорт за двери, сквозь сей шёлковый гобелен, а двери – это именно найденный надрыв, в который ещё нужно зайти…

Как бы в скобках тут может задаться такой вопрос, притягивая за уши прошлую метафору – если лежит картина (труп) мира в этой самой пыльной кладовой, прорываясь за её границы, мы и увидим только эту никчёмную кладовку, на кой это может быть человеку нужно? А вот нужно, заявляю со всей возможной высоты, очень нужно, ибо это уже великое и крайне недоступное просто так событие. Его достижение уже оправдывает немалое количество человеческих грехов, говоря в христианской концепции. А если живым языком – да просто вдыхает жизнь. Ведь если ты всё же вырвешься, всё же родишься вновь в эту занюханную кладовку, то можно ведь попробовать дальше и дверку её пооткрывать, позаглядывать хоть одним глазком за неё…

На более близком и каждому доступном уровне, всё это добавляет огромное количество красок в окружающую действительность, ярких, живых, разноцветных, тягучих и ветреных, каких угодно. Здесь бы нужно вставить какое-то "но", но как-то и не вставляется. А что, собственно в этом плохого? Что не так в том, что выбрасывает человека из трезвости его здорового и земного рассудка в некие нездешние земли, никем не исхоженные, ничем не запачканные, в те земли, где нет слов и лишних звуков, где каждый листик на самой маленькой веточке потерянного в лесу деревца – это прямое послание тебе, прямое сообщение, что нужно то-то и то-то. Или что здорово то-то и то-то. Или бойся того-то и того-то. И т.д. Это имеет даже больше связи с объективной действительностью, нежели потребность поддерживать жизнедеятельность организма. Умирающий организм имеет начало и конец, что само по себе уже определено, тут нет загадки, не в чем разбираться, нечего понимать.

Замечание. Вообще человеческий организм исторически внушает в меня ужас, ибо это же хаос! Хаос, облачённый в форму тех, кто каждый день с тобою рядом, в форму тех, от кого никуда не денешься, не сбежишь. В форму повседневной жизни. И хаос этот, как и подобает хаосу, проявляет себя совершенно неожиданно, когда ничего не предвещает, только разве что сгущаются тучи. И нечего тут и поделать, только остаётся, что готовиться сразу ко всему на свете.

И вот, дабы всё же приблизится к изначальной истории, стоит рассказать про одни двери, которые раскрылись передо мною непосредственно перед тем, как началась кульминация. На самом деле, правда, раскрылись эти двери передо мною чуть ли не за год до того, как происходили указанные события, но это не так уж и важно, природа времени не может измеряться секундами, минутами и часами, оно меряется ударами сердца, теми, что попадают в ритм.

Замечание. Вообще любые часы, которые человек собирается использовать в своих целях, должны, по меньшей мере, считывать показания пульса этого самого человека, чтобы на их основе вычислять ход времени. В идеале – чтобы они вообще неким магическим образом определяли силу происходящих в данном месте пространства событий. А нынешние хронометры можно разве что поставить где-то в пустыне на бесконечной батарейке, возведя тем самым памятник бессмысленности, воспетой ещё в первой половине прошлого века. ОБЭРИУты были бы довольны.

Тогда эти двери определили очень много, хоть и в такой крайне легковесной области жизни, как настроение. Создали его, заложили фундамент, определили вектор. Это было событие эпохального масштаба в контексте одной отдельной личности, а встретил я его сидя в кресле и смотря в окно на расцветшую весну. Тогда ещё было совсем неизвестно и непредсказуемо то, что ждёт меньше, чем через год меня, и какую роль в этом всём будет играть весна, и это окно, и всё то, что за ним; то, как оно отразится в моих глазах, как преломится свет в моём восприятии всего этого, происходящего и происходившего. Тем и прекраснее и чище были те двери.

Надо заметить, что я всегда входил в них, но никогда не уходил далеко. Только входил, осматривался, брал то, что считал нужным и уходил обратно, к себе. Сложно сказать почему. Вернее – я об этом не думал. Нужно было вернуться – я и возвращался. Вопросов не задавать. Шагать своею дорожкой. Мы тут таких не любим. И всё в этом духе.

Замечание. Левой-правой-левой-правой-левой-правой-левой-правой-левой-правой-левой-левой-правой-левой… Ага! Сбился! Сбился! Вон из строя!

На самом же деле, если бы выйти, если бы не возвращаться, то, наверное, получилось бы лучше. Наверное, вышло бы очень много из того, что очень бы хотелось, чтобы вышло. Я ещё подумаю об этом на досуге.

И вот тогда, на стуле сидючи и в окошко глядючи на вылезшие в полную силу листья берёзы, на солнечные облака и холмы с выжженной травой на одном из боков их, я вдруг сначала вообразил себе, а потом и погрузился окончательно в другую картину. Там уже не было берёз, не было и холмов. Всё ещё было солнце, однако. И была пустыня. Бескрайняя, разумеется, хоть Эверест посредь неё поставь да заберись на верхушку, всё одно – никакого разнообразия в ландшафте. Всё одно желтоватое море… Пустыня, однако же, была довольно умеренная, не иссушала вусмерть своей жарой, не затягивала зыбучими песками, только донимала рассудок своей бескрайностью. Но у меня были ноги, а значит, я должен был идти, если не хотел стоять посреди этого всего на одном месте, неизвестно как долго и с какой целью. И шёл. Не знаю сколько, может час, может год, сложно сказать, мне почему-то не пришло в голову пользоваться песочными часами. (Да и слава Богу, как уже говорилось, ибо не показали бы они ничего, кроме того, как песок беззаветно сыплется вниз под действием гравитации.) Однако же, в некий момент до этой самой головы дошло вдруг, что пора сбросить повязку с глаз. И повязка была сброшена…

И передо мною вдруг предстал конец пустыни, причём совсем не такой, каким я его себе представлял. Буквально в полуметре от меня песчаное отсутствие дороги вдруг обрывалось в огромнейшую пропасть. Я посмотрел по сторонам, тут была чётко видна граница пустыни, нервные, ломаные линии обрыва, с которых иногда ветром сдувало небольшие песчаные облачка. Я остановился. Нужно было осмотреться. Но пропасть была так огромна, что всё виделось в тумане, только очертаниями и зачастую даже просто силуэтами. Видимо, пустыня была на какой-то умопомрачительной высоте, на некой сверхгоре, а внизу лежал остальной мир. Я видел там леса, в них, кажется, были даже озёра. Чуть правее лежал небольшой городок, отсюда выглядящий так, словно там не было жителей, подальше – горы, не меньше моей, но не пустынные, а заснеженные. Прямо под моей пустыней лежала огромная зелёная равнина, с холмами и редкими деревцами. Я смотрел на это и пытался радоваться, но получалось не очень хорошо, потому что я никак не мог придумать, как же мне спуститься со своей горы туда, во что-то другое. Склон был отвесный и гладкий, ухватиться было совершенно не за что, словно это и не гора была, а огромная кирпичная стена. Я стоял и думал, что делать. А потом вдруг перестал. Я поймал себя в тот момент, когда улыбался. Вдруг ни с того ни с сего нашёл на своих губах улыбку, как будто и не мою, но родную, как ничто другое во всём этом свете. Она не стремилась залезть в меня, она сидела на моих губах, в ожидании, когда я сам гостеприимно открою ей всё, что только можно открыть. И я повернулся лицом к пустыне. И стало непонятно мне, а чего я тут, собственно, стою, переливая Каспийское море из пустого в порожнее? Что за вопрос о спуске? Пфи! Я отошёл от края, разбежался, что было сил, и рванул вперёд с обрыва, расправив запылившиеся без дела крылья. И полетел вперёд, куда-то туда, может к городу или к тем заснеженным горам. Правда, сейчас их стало хуже видно… Но это ничего, у меня же был ветер!

Собственно, в этот момент я и вышел из тех дверей, на самом интересном месте, как полагается. На самом деле, этого уже было достаточно (думал я). Я уже настроился очень на многое (думал я). Хоть и только в последней паре мыслей, но всё же я заметил эти крылья. Это было уже крайне важно.