Читаем Дрёма онлайн бесплатно

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Любовь была!.. Изначально…

Одутловатый майор, поднял рыхлое лицо и с рыбьим интересом уставился на старлея, с чьих потрескавшихся губ слетела крамольная фраза. И слова и смысл фразы никак не хотели, в затуманенной голове майора, согласовываться с реальностью. Грубой, брутальной.

Слова эти прозвучали под зыбкими сводами ротной полевой палатки, в которой, судя по выцветшему виду, сиживали ещё прадеды. В центре топилась изрядно помятая, повидавшая многое и многих, железная печурка, возле неё были составлены тёмно-зелёные ящики из-под снарядов. Ящики служили столом, а так же могли становиться скамейками, из всех неодушевлённых предметов они вели весьма подвижный образ жизни, осуществляя всевозможные вольные перестроения. На ящике-столе тускло коптилась керосиновая лампа. Она чадила, чёрные вихри клубились вверх, где смешивались с вечным сумраком, в любую погоду царивший в палатке.

Мрак был одушевлённый. Он ворочался, стонал, кряхтел, сопел и храпел, и, наверное, с великой тоски хлопал на ветру брезентом.

– Ты чего… это… того?.. – майор очнулся, с трудом пошевелился, словно искал точку опоры для массивного тела на узком ребристом ящике. Затем кивнул лысеющей головой, то ли икая, то ли соглашаясь с чем-то, и тем же сиплым апатичным голосом добавил себе под нос, – так, старлею больше не наливать. Он о бабах заговорил.

И майор, основательно пристроив подбородок на груди, снова погрузился в сомнамбулический сон, иногда прерываемый коротким всхрапыванием. Тогда он снова вздрагивал массивным телом, тянулся к стеклянной литровой банке на снарядном ящике. Банка была пуста. Майор начинал рассматривать её дно в тусклом свете керосинки, пытаясь свести густые брови у переносицы, зачем-то стряхивал над стаканом, досадно вздыхал и с крайним сожалением ставил обратно, хмуро поглядывая на дремавшего старлея:

– И выпить-то нечего… и не с кем. Вот жизня… Дожил.

Майор ещё несколько минут взглядом деревянного божка гипнотизировал чадящую керосинку и, вдруг, захрапел.

Старлею не спалось. Уснуть вместе со всеми, изрядно захмелевшим от «разбавлёнки», одетым бухнутся на кровать, и забыться, как делали его счастливые товарищи по оружию. Это их храп живописно оживлял сумрак палатки. Не спалось. Он подсел к печально потрескивающей буржуйке и терпеливо выслушивал нудный, бесконечно нудный рассказ майора Белошапко о превратностях службы начальника штаба полка. Майор бубнил, непременно требуя внимания, старлей кивал. Они были разными людьми и свели их вместе в армейской палатке война и случай.

Почему-то кажется, что для многих людей эти слова – синонимы.

* * *

Вот так, почти каждый вечер, когда не было боевых столкновений и тревожных сигналов, палатка проваливалась в глубокий сон. В сумрачное забытье. Но всегда этому предшествовала вакханалия:

– А не скинуть ли нам стресс, други мои! – Капитан Понаморёв, похожий на всех фронтовых капитанов, вяло расстегнул подбородочный ремешок и каска, описав дугу, улетела на угловую кровать. – Странный факт замечаю я: тяжёлая, лишняя, а к ней, чертовке, привыкаешь.

– Ты о Клаве – пышнотелом образе тыла?

– Если бы о ней. То привычка приятная для тела. И замечу – полезная для души. Я вот об этом предмете, – капитан Пономарёв опустился на кровать и взял в руки каску, напоминая Гамлета с черепом бедного Йорика. – Помню, когда впервые надел её. А было это в училище, годков этак…, а не важно. У нас был полевой выход и всех заставили, не снимая, таскать автомат и каску. Приучали к трудностям жизни наши отцы-командиры, так сказать. Первый курс, попробуй не выполни. Сами понимаете. И таскали. Зато когда закончился полевой выход и нам разрешили, наконец, снять каски, вся рота ходила и дёргала головами из стороны в сторону, напоминая китайских болванчиков. Ну, знаете.

– А чего у вас головы-то дёргались?

Капитан Понаморёв с недоумевающим видом обернулся на голос:

– А, военная кафедра! Да, как тебе объяснить. Тебе всё равно не понять. А от того, товарищ военный студент, что ощущение было такое, будто чего-то в голове не хватает.

– Каски или мозгов, ха, – ехидно осклабился комбат третьего.

– А, так эту школу и я прошёл, – добавил молодой взводный с девичьими чертами, недавно прибывший в полк, – чуть позже, уже здесь. Как увидел разбросанные мозги на снегу, с тех пор и не расстаюсь. Пригодится.

– Что каска?

– Мозги.

– А почему все молчат? Поступило предложение!

– Пономарёв, ты будто первый день в армии что ли. – Вяло ответил усталый голос из глубины палатки. – Поступило – наливай.

Все офицеры, находящиеся в палатке, оживлённо сгрудились у печурки. Любители карт, выпив со всеми и плотно закусив, отсели в сторонку. «К ломберному столику».

Разговор странным образом вернулся к каске:

– Да что б тебя!

– Что на шило сел, майор?

– Хуже – на каску.

– Ты её не ругай, родимую. Она, конечно, вещь неудобная, но привыкаешь быстренько – жизнь заставляет. Меня вот от снайперской пули спасла. Я теперь без неё и в уборную ни шагу.

– Иоанн, а ты чего нас всех оставил?

Захмелевший, весь красный от короткого ёжика волос до грязно-белого подворотничка, капитан Понаморёв повернулся в сторону лежащего на койке старлея:

– Мы тут каску обсуждаем. Обществу хотелось бы знать и ваше, так сказать, особое мнение. Оно ведь у вас всегда особое?

И капитан Пономарёв хитро подмигнул собутыльникам.

Старлей молчал, делая вид, что дремлет.

– Нет, вы посмотрите. Наш славный Иоанн, брезгует нашим обществом, так получается, что ли? Ио-анн!

Старлей, не открывая воспалённых век, впервые за весь вечер заговорил:

– Ох, Пономорёв, и вечером ты мне не даёшь покоя.

– Покой нам только снится! Итак, обчество в ожидании ваших перлов, – Пономарёв, хитро щурясь и смешно морща лоб, оглядел сидящих гурьбой офицеров.

Ответом ему были одобрительные усмешки.

– Да, Иоанн, просвети нас тёмных.

Старлей привстал на локте:

– Привычка, говорите? Не мучьте голову высокими вопросами – вы же, всё равно, не собираетесь отвечать на них. Никто из вас не собирается карабкаться в гору, сдирая руки в кровь, ради каких-то там вопросов: быть или не быть? Верно?

– А вдруг зададимся вопросами мироздания? Просветлеем. Не всё же вам, шекспирам…

– Тогда не поклоняйтесь каске. Не делайте святынь из скорби. Не служите войне.

– Ты знаешь, я ещё ни разу не кланялся собственной каске. Только однажды, когда, услышав свист пуль над головой, упал в грязь, – комбат третьего, потомственный служака майор Стрельцов, презрительно ухмыльнулся, – и она, родимая, слетела с моей грешной головы и очутилась прямо перед самым моим носом.

– Не обманывайтесь, товарищ майор.

– Ты за кого меня держишь?! – Вспылил подтянутый красавец Стрельцов, позволивший себе и сейчас расстегнуть всего лишь одну пуговицу «не по уставу».

– Вы знаете меня, я уже всем говорил: я никого не измеряю меркой. А насчёт каски, так вы первые пробудили меня и спросили. В Москве в Александровском парке, разве вы не кланяетесь каске? А кто теперь спросит у того неизвестного страдальца, которого выгнали в чистое поле, припёрли сзади святым долгом, а спереди врагами и с палаческим равнодушием приказали умереть. Дома у него остались дети, они прочитали героическую похоронку и возгордились. А вернись отец, да и расскажи: грязь всё это, дети мои родные. Война – грязь, мерзость и запустение сердец. И тогда, глядишь, меньше стало бы таких скорбных мест на Земле, где лежат безвестные герои – обыкновенные пахари земли нашей. Сколько полей осталось невспаханными?

Наступило неловкое молчание

– Ну-у, старлей, это ты уже хватил через край. Ты это… святое не тронь. Понял!

– Понял, товарищ майор. И к вам будет просьба: не будите меня, когда мне хочется вздремнуть. Ведь скоро рассвет для каждого из нас.

– Вот гад, – отворачиваясь от койки, где лежал старлей, прошипел едва слышно жилистый майор, играя желваками на щеках, – там, может, мой дед лежит. А он…

* * *

Какая война, спросите вы? Да разве это имеет значение, на какой войне люди убивают друг друга. И делают это так запросто, так лихо и героически, будто разделывают окорок на кухне, успевая при этом шутить и обмениваться рецептами приготовления гуляша и отбивных.

Старлея звали Иваном. Это былинное имя никак не шло к худощавому телу, слегка вытянутому скуластому лицу и задумчивым светло-карим глазам. Поэтому в детстве его звали Ванюшей, а когда Ванюшей стало неудобно называть юношу с пробивающимися усами, начали называть Ваней. Официальные лица, взглянув в паспорт, обращались официально: Иван Иванович. Ваня всегда смущался.

* * *

Известный в части острослов капитан Пономарёв, всегда, завидев Ваню, во всеуслышание объявлял:

– Смирно, наш Иоанн Иванович явился.

Старлей Ваня не обижался – сам виноват. Кто же говорит о сокровенном, выстраданном, когда идёт всеобщая пьянка. А о смысле жизни если и задумываются, то только в момент, когда припирает нужда и тогда, вздыхая по унитазу, бегут, пригибаясь, к отхожему месту. Да иногда застынут над обезображенным трупом товарища, бессмысленно вперив взгляд глаза в землю, поклянутся о чём-то и кому-то, и потом идут прочь, выпить и закусить. На старлея обратили внимание на второй день. «Странный он какой-то: не пытается найти свою компанию по интересам, практически не пьёт, в бою ведёт себя неадекватно – не стреляет и людей бережёт, под пули не посылает». На вопрос комбата, старлей печально оглядел вопрошающие лица офицеров и вдруг ляпнул:

– Убить никогда не поздно. Люди ищут милости, зачем лишать их надежды? Все мы рождены радоваться жизни, так каким образом, ответе мне, мы, взрослые разумные мужчины, носители жизни, попали сюда в ад? Когда мы успели умереть? – Старлей помолчал и с грустью в голосе тихо добавил, – если я умер когда-то, то хочу теперь воскреснуть.

Комбат тогда минут на пять лишился дара речи. Он ошарашено развёл руками и обводил присутствующих захмелевшими глазами, в которых угадывался один немой вопрос: может, я чего-то недопонимаю, помогите, люди добрые. Разрядил обстановку капитан Пономарёв, он хлопнул онемевшего комбата по плечу и во всеуслышание объявил:

– Привыкай комбат, у тебя теперь среди подчинённых объявился святой. И имя ему вовсе не Иван – Иоанн. Так что в атаку теперь будешь ходить сам, а он сзади будет крестить твой храбрый зад. Уразумел?

Шутка всем понравилась, посыпались другие предложения в духе КВН, и весёлые, и скрабезные:

– Да! А Семёныча мы нарядим в сутану.

– И хде ж ты её найдёшь. Тем более на Семёныча. Разве только ротную палатку перекроить.

– А хоть и палатку. Зато умора будет. Представь: наш Семёныч, значит, в сутане…

– Из палатки сшитой.

– Да, так вот, Семёныч, и вид у него такой – неприкаянного попика сажень в плечах, встречает тех, кто по ту линию фронта каждый день мечтает нам головы отрезать.

– Причём всем и сразу.

– Значит, кланяется им и тоненьким голоском блеет: «Прощаем вам, значит, грехи ваши нам, враги наши», – и говоривший на самом деле заблеял.

Все взглянули на улыбающегося Семёныча. Сопоставили тоненький голосок с его «метр девяносто семь в высоту и ширину» и палатка содрогнулась от дикого хохота.

– Ты Ваня о всяких там моралях, в другое время и в другом месте. Хорошо? А тут когда водку с кровью мешаем, не надо. Хорошо. Не надо. Ты тут недавно…

– Да, ладно, не грузись и не грузи Ваню Крендель. Он так спьяну. Верно, Вань?

Командир третьей роты, чьи уши выдавали в нём борца, добродушный татарин обернулся к Ване. Ваня ответил не сразу:

– Я серьёзно.

– А чего же ты вчерась палил из «калаша» как угорелый. Два рожка фьють.

– Вчера? Со страху.

– Ага – наложил, значит.

– Поддался искушению.

– Что в штаны наложить? Ха-ха. Так тут никакого искушения не надо – само прёт! Ха-ха.

– Терпеть надо. Терпеть.

– Так и я о том же, Ваня, расслабься: «Терпеть надо, терпеть». Ты чего нам тут начинаешь. Нам проповедей и без тебя хватает. Наш полковой «проповедник» майор Пустовалов, так заливает, такие перлы выдаёт – тебе до него далеко.

– А я не проповедую. Вы спросили, я ответил. Люди по одной дороге ходят, а видят разное. Поводырь слепого только проведёт, а прозревать всё равно придётся слепому. За него этот труд никто не сделает. Пророков много было, а люди всё равно вляпываются в ад. Вот я и тружусь, да видно не до кровавого пота, слабак, если вчера со страху стрелять стал. Каждый день твержу себе: «Терпение, Ваня, терпение».

– Тьфу-ты, скучно с тобой Ваня.

– Ничего, обстреляется и повеселеет. Верно?

– Спаси Бог.

– Тьфу-ты, вот шарманка: «спаси, спаси…» Как сюда-то попал? Тебе нужно было точно в попы идти. Глядишь и открестился бы.

– Попал? Да, так же как и вы – Родина призвала. Она у нас одна на всех. У нас сборы были двухнедельные, так вот с них, не спрашивая, сюда. А откреститься, говоришь… оно можно, но пока не окунёшься – не смоешь.

В палатке стало тихо. Майор Белошапко, потянувшийся было за куском рафинада, забыл зачем тянул руку, и, со словами: «вот дела», – начал грузно оседать на своё место. Да только, видимо, так задумался над ваниной риторикой (или смутился), что не рассчитал траектории и, чертыхаясь, сполз с ящика на пол.

– Ваня, гляди, что ты наделал. Теперь НШ начнёт путать листки о награждении с похоронками. Ты ему весь мозг вывернул и он, видишь, решил теперь у чертей истину искать.

Всем стало смешно, а капитан Пономарёв зубоскаля добавил:

– Нет, ты точно не Ваня, а Иоанн.

– Ага, Иоанн Окунатель.

– Сам ты «окунатель», болван – Креститель.

При слове «креститель» на левом фланге полка с треском разорвалась сигнальная мина и началась стрельба, послышались хлопки ручных гранат, все подскочили с мест, и начали выбегать, сталкиваясь у выхода.

На рассвете того, кто прозвал Ваню «крестителем», выволокли на брезенте в тыл двое солдат:

– Ух, тяжёлый, блин. И чего трупы сами не ходят.