Читаем Довериться Судьбе (СИ) онлайн бесплатно

Я не дерзкая. Не дерзкая я!

Я справедливая.

А что мне оставалось делать? В ноги ему кланяться? Да за что?! За то, что не выплатил мне отпускные? Или за то, что хотел уволить по статье?

Интересно знать, какой? Сомневаюсь, что в Гражданском Кодексе есть статья, которая подходит к моему случаю.

Это он ко мне приставал! Да я на этого бабника и не взглянула бы ни разу, если бы сам ко мне не полез. Подумаешь, богатенький. Что мне его деньги? Они же его — не мои. Ну, дарил бы подарки, не забесплатно же. Вот если бы он это делал по доброте душевной, то конечно, было бы здорово. А заставлять себя спать с ним из-за каких-то там подарков? Заставлять себя улыбаться, терпеть поцелуи и… всё остальное?

Нет, не моё это, не смогу так.

Чего он вообще ко мне привязался? Одеваюсь я прилично. Юбки и платья — все ровно до колен и никогда не носила выше. А зачем? Я знаю, что ноги у меня стройные и этого достаточно, а показывать их всем окружающим не вижу смысла. Я же не торгую своими ногами, в самом деле!

И бельё у меня классное, но демонстрировать кружева и всё в них упакованное тоже не собираюсь.

— Самойлова, зайди.

Сладкоголосая дева с ярко-алыми губами недовольно скуксилась в мою сторону.

И эта туда же! Да кому он нужен, твой «любимый» шеф? Ладно, многим. Только не мне.

Махнув рукой на недовольную блондинку, встала из удобного кожаного кресла. Оправила юбку, небрежно смахнула с шёлкового рукава блузки несуществующую пылинку и отправилась подтверждать своё увольнение.

Предвидя сегодняшний вызов «на ковёр» оделась, как можно более закрыто, но стильно. У меня праздник. Противостояние с шефом закончилось в мою пользу (ну, если не считать увольнения, но зато по собственному желанию).

К моей смуглой коже и чёрным волосам, безумно шло в одежде сочетание чёрного и белого, где чёрный был основным, а белый использовался для контраста. Смотрелось, не скрою, шикарно.

Сейчас на мне была длинная узкая юбка до середины икры угольного цвета с двойной белой обстрочкой. Такого же цвета блузка с длинным рукавом из плотного шёлка, в которой имелась изюминка: из-под белого воротничка с чёрной каймой слева направо через ложбинку на груди шли жемчужные пуговки и заканчивались под правой грудью. Белые лодочки на шпильке с чёрным лакированным ремешком на лодыжке выгодно компенсировали мой невысокий рост.

Довершало это высококлассное совершенство короткое прямое каре без чёлки, бесцветный блеск на полных губах и синяя тушь, которая делала мои серые глаза более выразительными.

Всё, кроме обуви и нижнего белья, было пошито моими же «золотыми» ручками. На этом и экономила, чтобы не отказывать себе в дорогом белье.

Мужчина сидел в кресле, нервно постукивая пальцами по гладкой поверхности стола.

— Здравствуйте, Вениамин Эдуардович, — вежливо поздоровалась с шефом.

Что бы я к этому мерзкому червяку не испытывала, он не виноват, что родился червяком. Судьба у него такая, червивая.

Правду сказать, внешность у этого мужчины была весьма привлекательная и то, что я считала его мерзким беспозвоночным животным, не имело значение для многих женщин, которые были рады, обратить на себя его внимание. На его русых волосах всегда обновлённая модельная стрижка, а большие карие глаза смотрели открыто без лишнего пафоса. Да и одевался он с иголочки. Стоимость его костюма зашкаливала до неприличных размеров.

В общем, первостепенный высококлассный и высокопрофессиональный… бабник.

Бабник-червяк.

Червивый бабник.

Бабник с червяком.

Губы помимо воли растянулись в улыбке — ма-а-аленьким таким червячком.

Помню, читала как-то бульварный романчик с глубоко эротическим уклоном (совершенно случайно попавший мне в руки) и там главное «мужское достоинство» называлось настолько бредовыми словами, что я ухахатывалась над романом, словно он юмористический. Но ещё нигде я не встречала, чтобы «достоинство» называли червяком!

— Смешно тебе, Самойлова? — большие карие глаза в обрамлении чёрных длинных ресниц превратились в маленькие злые щёлочки, собирая по бокам небольшие морщинки.

— Простите, Вениамин Эдуардович, это я не над вами, просто вспомнила кое-что.

И чем девчонкам нравятся его глаза? Не понимаю. Мне так они напоминают глаза коровы. Большие, круглые, чуть на выкате, с длинными частыми закрученными вверх ресницами. Как есть, бурёнка.

— Ладно, Самойлова, видеть тебя больше не желаю! — меня обдали презрительным взглядом, бездарно маскируя за ним вожделение и сильный мужской интерес. Каждый миллиметр моего тела, скрытого одеждой, был ощупан взглядом с особой маниакальной тщательностью. — Вот твой обходной лист, оставишь его у секретаря. Трудовую получишь в Отделе кадров.

— А премиальные? — спросила на всякий случай.

— Не зли меня, Самойлова! — прошипел неудовлетворённый мужчина, медленно вставая с кресла.

— Хорошо, Вениамин Эдуардович, — легко согласилась я, — не буду.

— Свободна, — кинул напоследок уже бывший шеф, ставя жирную точку в наших рабочих и несостоявшихся личных отношениях.

— О, да-а-а! — исправила точку на восклицательный знак. — Свободна, словно ветер!

И даже не вздрогнула, когда в закрытую мной дверь с той стороны что-то ударилось.

Хи-хи-хи.

Мне было плохо.

О-о-очень плохо!

Болело всё тело и больше всего спина.

Интересно, почему? Что-то не помню, чтобы вчера падала.

Ой, плохо-то как! Так плохо, как будто пила не дорогое вино, а палёный самогон. Сделать бы «два пальца в рот», но тело было таким тяжёлым, что поднять его было не реально.

Всё Катюшка виновата. Пей, говорит, Янка, сегодня наш день, сегодня, говорит, победила женская сила воли над мужской, а это надо отпраздновать.

Вот и пила, сначала в каком-то баре, потом продолжили у меня дома.

— Ка-а-ать, — протянула еле слышно, — Катюха, отзовись. Мне срочно надо сказать, как сильно я тебя «люблю».

А в ответ тишина…

А потом…

— Эй ты, окорок копчёный! — незнакомый мужской голос заставил болезненно сморщиться от прострелившей голову боли, а потом удивлённо замереть. — А ну, вставай!

Не поняла, какого хрена на моей собственности пасётся незнакомая мужская особь? Да ещё не умеющая вежливо разговаривать с дамой?

— Кому сказал? — снова рыкнул мужик. — Поднимай свои телеса и ползи на чердак! Сегодня отлежишься, а завтра, чтоб с петухами была уже на кухне.

От нелепости происходящего, я прямо таки растерялась. Какой чердак? Какие петухи? Что творится в моей квартире?

Или не моей? Или это даже не ко мне обращаются?

Болезненный пинок, чуть не сломавший рёбра, привёл меня в бешенство.

Ну, всё! Моя квартира, не моя, но бить-то зачем?!

Пришлось собирать последние силы и открывать глаза, чтоб посмотреть на человека, который теперь в списке врагов займёт лидирующее место.

Только вот глаза открылись лишь миллиметра на два, но даже этого хватило, чтобы мозг взорвался резкой болью.

— Твою налево! — я глухо застонала, обхватывая голову руками, на что спина полыхнула огнём. — М-м-м!!!

Убью. Всех. Катьку, шефа, секретаря и этого пинальщика.

— Вот корова бесполезная! — в сердцах бросил смертник и, прогремев тяжёлыми каблуками, хлопнул дверью.

Оставшаяся после первого взрыва серая мозговая масса в моей голове, взорвалась повторно. Из глаз полились слёзы.

— Гад…

Пока приходила в себя, многострадальная дверь протяжно скрипнула (чем несказанно меня удивила, ведь вроде как никогда не скрипела), и послышались торопливые шаркающие шаги, а потом и жалостливый старческий голос:

— Беднушка моя, что ж тебе так не везёт? Чуть не умерла, дитятко, а этот окаянный уже гонит тебя на работу.

Похоже, сильно я ударилась головой, потому что никак не могу въехать в окружающую меня действительность.

С каких пор моя квартира превратилась в проходной двор?

— Бабуль, ты кто такая и что происходит?

Меня начало немного потряхивать от происходящего вокруг беспредела. Мало того, что я не помнила, чем банкет закончился, так ещё и встать не могу, чтоб разогнать этот бедлам.

— Ох, горюшко ты моя, сиротинушка-бесприданница. Забыла что ль? Вот ведь беда, какая.

Ну, это она зря. Я хоть и сиротинушка, но не бесприданница и на память отнюдь не жалуюсь. Раньше так точно.

— Бабуль, где я? — настойчиво повторила интересующий меня вопрос.

Что-то мне подсказывает, до дома я всё-таки не доехала.

— У меня, в моей хатёнке, — с тяжёлым вздохом сдалась старушка.

А я с облегчением выдохнула. Уже лучше. Я всё-таки нормальная и мир вроде как не сошёл с ума. Теперь выяснить, как вообще я умудрилась здесь оказаться?

— А зачем я у тебя? И как попала?

— Так… хозяин приказал… выпороть тебя за проказу, — залепетала она.

Вот опять! Ведь вроде начала понимать, а теперь снова какая-то ерунда. Какое, блин, выпороть? И что значит, хозяин?

— М-м-м?! — слов нет.

— Да и перестарались, — продолжила бабушка, а потом выдала такое, что у меня чуть новый взрыв мозга не произошёл: — Ты ж хоть и пухленькая, а такая слабенькая.

Кто… пухленькая? Я?! Да ни в жизнь! Я даже в карапузьем возрасте была худосочной тростинкой! Может старушка забыла очки надеть?

Хотя это её проблемы, а меня в первую очередь должно волновать другое. Например: мир и, правда, сошёл с ума?!

Так, спокойно, вернёмся к тому, что сейчас я нахожусь у некой пожилой женщины в какой-то там хатёнке.

— Бабуль, а сколько я здесь?

— Так дней пять уже.

Пять?!

Забыв обо всём, я резко дёрнулась, на что спина отозвалась новой порцией боли.

— М-м-м… почему так больно?

Такое чувство, что меня и, правда, пороли, содрав кожу до самого мяса.

Не-е-е, ну бред же!

— Тихо, тихо, милая, ты ж только сегодня поутру оклемалась, — рядом торопливо запричитали и погладили по голове. — Думала, не выкарабкаешься.

Так может я в больнице?

А мужик тогда? А старушка? Они не похожи на врачей, может только на пациентов, но явно не из травматологии, а скорее из психиатрии.

— А почему я глаза открыть не могу?

Ладно, может авария была — тело вполне подтверждало такую возможность, но глаза?

— Это всё хозяин, — грустно произнесла бабушка и снова погладила по волосам. — После порки ты долго не двигалась, и хозяин решил, что ты притворяешься, вот и приказал напустить пчёл. И пока разобрались, что к чему, так тебя покусали… маленько.

Ничего себе маленько!

Так. Стоп. Что за новая порция бреда?

И тут я всё поняла…

Нет никакого хозяина, и порки не было, тем более пчёл. Меня просто перепутали отделениями! Вместо травматологии в психиатрию засунули.

Фух, вот и объяснение. Сразу стало легче дышать. Пусть авария, лишь бы ноги-руки двигались, зато теперь разобралась.

Только не ясно, где моя подруга? И хоть какой-то медперсонал? А то страшновато находиться в палате, куда психи имеют свободный доступ. Пусть старушка и не буйная, но мало ли — мужик тот вернётся, например. Или ещё кто.

— Бабуль, а ты можешь медсестру позвать? Мне кое-что у неё спросить надо.

— А кто это? — удивилась старушка.

Пришлось терпеливо объяснять:

— Это такая женщина в белом халате, которая должна была за мной ухаживать.

— Так я тебя выхаживала, — пробормотала она. — Все пять дней подле была. Спину твою как могла травками промывала, только глазки не трогала. Ждала, пока очнёшься.

Маленький червячок сомнения начал подтачивать мою замечательную теорию о случившемся. Что-то тут не сходится.

А если немного подыграть и прикрыться амнезией?

— Бабуль, а я ничего не помню. И имя своё забыла.

— Ох, ты ж горюшко моё! — по второму кругу запричитала старушка. — Хронюшка ты, дитятко. Хроня Коровина.

Мать моя женщина… Хроня… Коровина…

— Коровина значит… — ошарашено повторила за бабулей.

Не-е-е, она точно больная на голову, разве можно кого-нибудь так назвать?

— Неужели не вспомнила? — удивилась она. — В коровнике тебя нашли совсем махонькой, прямо рядом с нашей Пятуней. Кто ты и откуда не ведаю. Да и не разговаривала ты тогда. Помнишь, девонька?

Сердце оборвалось от нехорошего предчувствия.

— Нет, бабуль, не помню, — прошептала убито, пытаясь унять сумасшедший пульс и звон в ушах.

Она говорила так уверенно, что все мои сомнения взыграли с новой силой — случилось что-то ужасное и очень-очень страшное.

Где же я?! Кто же я?!

Почему называют другим именем? Откуда взялся хозяин, словно я крестьянка крепостная? Как посмели меня избивать?

Я ещё не сошла с ума и помню, что зовут меня Самойлова Яна, а не Хроня Коровина, что мне двадцать восемь лет и на дитятку точно не тяну. И хозяина у меня нет, даже в переносном смысле, потому что уволилась вчера с работы.

А ещё я стройная, яркая и симпатичная брюнетка и назвать меня коровой и окороком копчёным мог бы только идиот или завистница. И нет у меня знакомых бабушек, у которых могла бы сейчас находиться. Да и на больницу это не тянет, потому что как бы наших врачей не ругали, но пинать пациентов по рёбрам они точно бы не стали.

Вот и выходит — это не больница и не сон, потому что до сих пор чувствую, как голова ноет и тело ломит, будто по нему стадо бегемотов прошлось. И всё по спине. Сначала в одну сторону, а затем обратно. И не единожды.

Так, где же я и кто?

— Давай-ка дитятко, отварчику попей. Да примочки на глазки пора накладывать.

И я противиться не стала. Пациент она психиатрического отделения или нет, но мне надо было время, чтобы прийти в себя. О том, что и я возможно не в своём уме думать не хотелось.

Следующие полчаса старушка надо мной охала и ахала, а я отважно глотала горький отвар и терпела горячие и холодные примочки, потому что и правда становилось легче.

А ещё мне до жути хотелось посмотреться в зеркало, чтобы убедиться в реальности происходящего. У меня отняли самое главное в моей жизни — имя, но отнять моё тело не может никто!

Через пару часов я уже худо-бедно моргала глазами и с замиранием сердца огляделась вокруг.

Маленькая комнатка была вся завешана пучками трав, а через небольшое оконце, закрытое ставнями, проникали редкие лучи солнца, давая немного света. Стол, печка, широкая лавка с жёстким матрасом, на котором лежала я, да сухонькая старушка, сидевшая на табурете рядом с моим изголовьем. У неё было морщинистое лицо, но такое светлое и доброе, что в душе потеплело.

— Спасибо, бабуль, тебе огромное. За заботу твою. — Срывающимся голосом проговорила я. Пусть я не понимала, что творится вокруг, но отблагодарила бабушку от всего сердца. Если бы не её забота, смогла бы я выжить? — Бабуль, мне бы очень хотелось в зеркало посмотреться. Желательно в большое.

— Да где я тебе такое возьму? — всплеснула она руками. — Чай не в хозяйском доме живу.

— Ну, хоть ма-а-аленькое, — жалостливо протянула я.

— Вот неугомонная! Что ты там не видела?

— Пожа-а-алуйста, — пришлось умоляюще складывать бровки домиком.

Я всем нутром чувствовала, что моя привычная и уютная жизнь сейчас на бешеной скорости летела в тартарары. И чувствовала жизненную необходимость посмотреться в зеркало и от того, что там увижу, будет завесить моё дальнейшее будущее.

— Ох, дитятко, дитятко.

Старушка, тихо бурча себе под нос, полезла в сундук, который стоял возле печки. Через пару минут я осторожно взяла в руки протянутое маленькое овальное зеркальце и медленно, с опаской приблизила к своему лицу, уже заранее догадываясь, что там увижу. Вернее, что там НЕ увижу…

О, май гад! О! Май! Гад!

— Спасибо…

Трясущимися руками вернула зеркальце и закрыла глаза. Надо было успокоиться и подумать.