Читаем Дороги онлайн бесплатно

Приходилось ли вам слушать пение жаворонка, парящего в безоблачном летнем небе? Послушайте, если представится такая возможность. И, наверное, он будет петь свою песню, как пел ее нам в далеком уже 41 году…

Шли первые тяжелые дни войны. После изнурительного двухдневного марша и отхода на новые позиции наша часть окопалась. Сильно нас потрепали немцы, многих бойцов мы недосчитались. Утреннее солнце ласково пригревало молодых солдат, клонило ко сну. Уже двое суток не было отдыха. Молодой политрук, как мог, подбадривал бойцов. Его юношеская, худая фигура мелькала то тут, то там на фоне зеленого поля. Лицо политрука осунулось и почернело, глаза выдавали его нечеловеческую усталость. Чувствовалось, что он подбадривает молодых ребят, превозмогая усталость из последних сил.

Томительно тянулось время в ожидании боя. Веки сами собой смыкались, пригретые лучами солнц. Раскаты дальнего боя слышались то справа, то слева от наших позиций. Сон и жажда валили с ног, но мы ждали боя. Но вот затихли звуки дальней канонады. В звенящей тишине мы услышали веселую и задорную песню жаворонка. Беззаботно и свободно в высоком голубом небе резвилась крохотная птичка, будто вовсе и не было войны! В пении птицы слышалось обращение ко всему живому, призыв к радости наслаждения жизнью. И, сразу забыв об усталости, запыленные, пропитанные потом бойцы вглядывались в небесную лазурь. Они искали взглядами маленького певца жизни.

Вдруг разом вздрогнула земля, расколотая разрывами вражеских мин. Дым, пыль, комья земли все мигом закрыло небо, солнце. Шквал разрывов ураганом пронесся по мирному, зеленому полю. Ветер гнал широкую, серо-черную полосу дыма. Она густой тенью затягивала изрытое разрывами поле. В ушах стоял нестерпимый звон, от гари и дыма во рту было противно кисло. Облако дыма, постепенно рассеиваясь и редея, уходило куда-то на север. Наступила звонкая зловещая тишина. Оглушенные канонадой и ослепшие от пороховой гари бойцы постепенно приходили в себя, оглядываясь кругом. Рядом со мной, наполовину засыпанный землей лежал молодой боец, мой ровесник. Голова его была не естественно запрокинута назад, широко открытые глаза удивленно глядели в голубое небо. Осколок мины прервал его жизнь в тот момент, когда он слушал пение жаворонка. Мертвые, широко открытые глаза, устремленные в голубое небо, как бы продолжали любоваться полетом птицы. Тонкая алая струйка крови медленно сползла с мертвого лица на воротник солдатской шинели… Много лет прошло с тех пор, а эта трагическая картина первых дней войны и сейчас перед моими глазами. И стоит мне только услышать пение жаворонка, я вновь мысленно возвращаюсь в июнь 1941 года…

Люди, во имя жизни на Земле, пусть пение птиц никогда не прервется звуками войны!

Призывался я 20 апреля 1941 кировским райвоенкоматом Москвы. Пока ехали в теплушках до части в Проскурове, успели все перезнакомиться. Я подружился с тремя одногодками-москвичами. Решили и в дальнейшем держаться вместе, помогать друг другу. Имена двоих из них я, к сожалению, забыл. А вот Володю Синицына я запомнил на всю жизнь.

Это был непревзойденный весельчак и балагур. Но выделялся он не только своей говорливостью, а еще и характерной фигурой. Мешковатый и неопрятный Володя часто получал за свою небрежность наряды вне очереди и другие армейские наказания. Толстый и неповоротливый он сосиской болтался на турнике, вызывая смех товарищей. При начальной военной подготовке нас частенько гоняли на кроссы и марш-броски с полной солдатской выкладкой.

Июнь в 41-м выдался жаркий. «Распустить ремешки. Приготовиться к бегу» — командует ротный. Бежать в тяжелых кирзовых сапогах, гимнастерке и каске десять километров по украинской степи невыносимо тяжело. Пот заливает глаза, увесистый ранец и шинель в скатку бьют по спине, во рту пересохло. Сержант прикрикивает: «Подтянуться, помочь отстающим!». А отстающий как всегда Синицын пыхтит, еле-еле передвигает заплетающимися ногами. Мне приходится вместе с другим красноармейцем подхватить товарища под руки и тащить его к финишу. Как только Володя почувствовал опору с двух сторон, он сразу обмяк. Мы из последних сил тащим Володю, проклиная его полноту и неуклюжесть.

Звучит команда «Шагом марш!». Не успели мы вытереть струящийся по лицам пот, как сержант командует — «Запевай!». В роте два запевалы — я и Синицын. Пересохшему горлу не до песен и мы упорно молчим. «Вахромеев, Синицын — запевай!» — кричит взбешенный сержант. Молчание… «Рота! Бегом ма-арш!» — следует команда. Шатаясь от усталости, мы неохотно опять начинаем бег. Но наша взяла — мы не запели!

Вернувшись в казарму, нас построили. Ротный перед строем объявил мне три наряда вне очереди за неповиновение. Затем такое же наказание получил и Володя. Пришлось нам с утра до вечера драить полы в казарме и мыть всю посуду после еды. Это было мое первое и последнее наказание за время службы. Дальше началась война…

В то воскресенье в части были устроены различные соревнования. Я участвовал во взводных соревнованиях по метанию гранаты. Граната после моего броска улетела так далеко, что у зрителей невольно вырвался крик восторга. Это польстило моему юношескому самолюбию. При следующей попытке я размахнулся, как можно шире и швырнул цилиндрическую гранату со всей силой. Через несколько секунд я увидел далеко за нормативной чертой облачко пыли от упавшей гранаты. На этот раз ребята бурно аплодировали моему рекордному броску. После такого успеха я был назначен защищать честь роты в соревнованиях, которые должны были состояться на следующий день. Но внезапно соревнования были прерваны.

Всех собрали на плацу — по радио выступал Молотов. Так мы узнали о начале войны. Молчаливые и подавленные мы стояли и слушали. Слова горькие и неожиданные. Нас с детства убеждали в том, что мы готовы дать мощный и сокрушительный отпор любому агрессору. А в это время враг вторгся на землю нашей Родины на протяжении всей западной границы и молниеносно продвигался вглубь страны. Справедливый гнев, ненависть к фашистам горели в груди каждого из молодых бойцов. Мы стремились скорее вступить в схватку, отомстить ненавистному врагу за сожженные села и города.

На утро следующего дня нас наскоро экипировали и колонной направили в сторону быстро приближающегося фронта. Винтовок всем не хватило. Только каждые десятый получил по винтовке Мосина образца 1898 года и одну обойму патронов. Зато каждому были выданы громоздкие ранцы, противогазы, по две гранаты-лимонки и по две пустые бутылки для горючей смеси. Винтовки получили не лучшие из красноармейцев, а как раз наоборот — провинившиеся. Конечно, достался такой «подарок» и моему другу Володе Синицыну за его плохую физическую подготовку. Вручили ему эту боевую подругу в надежде, что с ней он быстрее станет настоящим бойцом. Три или четыре дня мы в пешем строю продвигались в сторону линии фронта. Как я уже говорил раньше, июнь того года выдался жарким. В походе мы очень страдали от изнуряющего зноя еще и из-за того, что кормили нас преимущественно ржавой селедкой. Вода, запасенная в солдатские фляги, быстро кончалась, а ту воду, что предлагали украинские женщины в селах и хуторах, нам строго-настрого запрещали брать. Нам так же не разрешали принимать и продукты у населения. Всеобщая шпиономания и подозрительность были тогда в моде. Проходили мы, запыленные и усталые мимо заплаканных женщин, которые протягивали нам узелки с едой. Но стоило, кому ни будь из нас протянуть руку, как политрук или старшина с окриком подскакивали и выбивали скромное подаяние сельчан. И так на протяжении всего нашего пути.

В последний день нашего пути вдали уже явственно слышались звуки дальних боев. По безоблачному небу плыли дымы пожарищ. В той стороне на небосклоне после наступления темноты сверкали багровые зарницы и всполохи. Фронт приближался.

Поступил приказ: окопаться и ждать дальнейших распоряжений. Мы с Володей Синицыным и двумя другими москвичами принялись за работу. Володя пыхтел и обливался потом, копая пропеченную жарким солнцем землю. Но его острые шуточки нет-нет, да звучали и веселили нас. Он не унывал сам и старался поддержать товарищей.

К вечеру в наш окопчик заглянул молодой лейтенант и, сев на край его, закурил. Я тоже закурил. Слово за слово, завязался разговор. Я сказал, что призывался из Москвы, но родился в Ярославской области. Он обрадовался, так как тоже оказался ярославцем. Долго мы беседовали с ним. На небе уже высыпали крупные звезды, мои товарищи уже спали, А мы все говорили и говорили. Разговор шел о мирной жизни, о встречах с девушками, о семьях. Доверившись ему, я рассказал, что мои родители из мещанского сословия. Он, в свою очередь, признался, что семья его была раскулачена, и ему пришлось скрыть свое происхождение для поступления в военное училище. Такая доверчивость в разговоре могла стоить ему очень дорого. Я успокоил лейтенанта, что о нашем разговоре ни кто не узнает, и мы расстались.

А на утро был первый наш бой. Из утреннего тумана появились сначала танки. Под их прикрытием шли автоматчики. Издали все они казались не настоящими, игрушечными — маленькие плоские коробочки танков и солдатики в серых мундирах. Но вот полыхнуло пламя, прозвучал сначала один выстрел. Снаряд пролетел и разорвался далеко за нашими окопами. Следом прозвучало еще несколько выстрелов, которые так же не принесли нам ни какого вреда. Из наших окопов был открыт ответный огонь, немцы залегли, но танки приближались.

Нам не чем было встретить танки, и они свободно прошли нашу линию оборону, проутюжили несколько ячеек и повернули назад. Наш ротный, выхватив свой пистолет, поднял нас в контратаку. С криком «Ура!» мы побежали в сторону удалявшихся танков. Те, у кого были винтовки, держали их наперевес, а остальные бежали в атаку, держа в руке по гранате-лимонке. Но залегшие немцы встретили нас шквальным огнем и нам пришлось сначала залечь, а потом ползком возвращаться на свои позиции.

Среди ровной степи негде укрыться. Я полз, стараясь как можно плотнее прижаться к земле. Сзади я слышал знакомое сопение и ворчание — это Володя с трудом передвигался непривычным способом. Оглянувшись, я увидел его толстое лицо, испачканное в грязи и крови. Только струйки пота оставляли на нем светлые полосы. Вот и наш родной окопчик. С облегчением свалились мы в него. Я спросил: «Володя, ты ранен? У тебя все лицо в крови». Он снял пилотку и вытер ею лицо. Ни каких ранений не было. И только теперь я почувствовал, что правый обшлаг моей гимнастерки мокрый. Взглянув на руку, я увидел струящуюся кровь. Видно в пылу атаки я не заметил ранения, а когда мы ползли, Володя, следуя за мной, испачкал лицо моей кровью. Расстегнув рукав, я увидел, что немецкая пуля прошла вскользь, только поддев кожу. Товарищи перевязали меня, остановили кровотечение. Так закончился наш первый бой 41 года.

На это поле мы пришли в конце дня, после трудного марша. Нас, пока мы шли маршем, обгоняли колонны машин, две или три танковые колонны. В одном месте довелось увидеть удивительное творение советской технической мысли — тяжелый танк-крепость «За Родину!». Он поразил нас, молодых ребят, своими колоссальными размерами. Танк напоминал вагон бронепоезда, поставленный на гусеницы: несколько пулеметных и орудийных башен красовались на его бортах. Командир объяснил нам, что экипаж этого «динозавра» состоял из десяти человек. К сожалению, он оказался не пригодным для передвижения по мягкому грунту и застрял, только съехав на обочину шоссе. И теперь эта громада высилась бесполезной горой мертвого металла, глубоко зарывшись гусеницами в землю. Видно не оказалось поблизости тягачей, чтобы вытащить танк на дорогу.

Кстати, после призыва я был направлен для обучения в танковую часть, хотя с детства мечтал и готовился стать моряком. На меня большое влияние оказали книги Джека Лондона и Константина Станюковича. Я зачитывался морскими рассказами, поэтому после школы выучился сначала на водолаза-спасателя, а потом на моториста спасательного катера. В танковой части я успел пройти только начальную военную подготовку с начала мая по 23 июня. Не довелось мне стать и танкистом…

Солнце уже садилось за горизонт, когда наша рота получила приказ остановиться на привал. Усталые, покрытые дорожной пылью, мы как подкошенные упали на теплую землю. Вокруг, на сколько хватало видимости, была ровная украинская степь. Лишь пыльная проселочная дорога пересекала ее метрах в пятидесяти от нас. Вдали виднелось пшеничное поле, которое видно так и не дождется жатвы…

Я снял с плеч тяжелый и неудобный ранец. За время нашего отступления он уже изрядно натер мне плечи. Он был из толстого и плотного картона, обшитый сверху грубым брезентом. Особой необходимости в ранце не было, так как в нем лежали лишь сухой паек: сухари и вобла, алюминиевый котелок, кружка и ложка. Вокруг ранца была привязана шинель в скатку. На боку висел громоздкий противогаз в брезентовой сумке. Больше всего во время марша раздражал перезвон пустых бутылок. Их нам выдали перед выступлением каждому по две штуки и строго настрого приказали хранить при себе. Как нам объяснил политрук, эти бутылки нужны были для борьбы с танками противника. Где-то нам должны были залить в них горючую жидкость и дать зажигательные ампулы. Когда и где — ни кто не знал, а пока они успешно создавали музыкальное оформление во время долгого пути.

За несколько дней изнурительного марша на нашу колонну несколько раз налетали мессершмитты и на бреющем полете стреляли вдоль скопления бойцов. В ответ они получали слабый отпор, так как даже винтовки были не у всех, а лишь у одного из троих. К винтовке давалась одна обойма патронов. Мы могли только рассыпаться по степи вдоль дороги. Когда налет кончался, мы собирали раненых бойцов и здесь же в степи хоронили убитых. Много было безымянных могил вдоль военных дорог…

Все это вспомнилось мне, пока нам раздавали в алюминиевые миски уже остывшую перловку. Быстро справившись с кашей, мы уже готовились ко сну, когда прозвучала команда «строиться!». С трудом поднялся на негнущиеся ноги и встал в строй. Лейтенант коротко рассказал, что немцы пытаются нас взять в кольцо и поэтому мы должны на этом поле окопаться и принять бой. Вот и отдохнули!

Копать твердую степную землю саперной лопаткой невозможно тяжело. Болит спина после дневного перехода, кровавые мозоли на руках, а лейтенант ходит от одного к другому и подгоняет матерком. В летних сумерках справа и слева от меня слышится тяжелое дыхание моих товарищей и скрежет лопат о сухую землю.

Закончили свой тяжкий труд лишь, когда все небо усыпали крупные звезды. В степи тишина. Лишь сонная птица нет — нет, да нарушит покой ночной тишины. Мы замертво свалились в свои отрытые окопчики. Тяжелый сон свалил молодых ребят…

С первыми лучами солнца прозвучала команда «Подъем!».