Читаем Дорога в Оксиану онлайн бесплатно

Венеция, 20 августа 1933 г. – Здесь я доволен как слон: весьма приятные перемены в сравнении с жизнью пенсионера на Джудекке1 два года тому назад. Сегодня утром мы отправились на Лидо, и с борта скоростного катера Дворец дожей казался прекраснее, чем когда-либо с гондолы. В спокойный день купание, судя по всему, самое ужасное в Европе: вода словно горячая слюна, в рот то и дело заплывают окурки сигар и повсюду медузы.

На ужин пришёл Лифарь2. Берти3 упомянул о том, что все киты больны сифилисом.

Венеция, 21 августа. – Проинспектировав два палаццо – Лабиена, где находится фреска Тьеполо «Пир Клеопатры», и Пападополи, этакий угнетающий лабиринт из плюша в королевских фото, – мы скрылись от культурной жизни в баре «У Гарри». Зловещая болтовня сменилась беглым огнём приветственных реплик: англичане прибывают.

Вечером мы вернулись в бар, где хозяин угостил нас выпивкой из шампанского с вишнёвым бренди. «Для достижения нужного эффекта, – сказал Гарри по секрету, – необходимо брать самый плохой вишнёвый бренди». Так оно и вышло.

До этого моё знакомство с хозяином бара ограничивалось лишь встречей на охоте. Одетый в зелёный пляжный жилет и испачканный белый пиджак, он был неузнаваем.

Венеция, 22 августа. – На гондоле по пути в Сан-Рокко, где от «Распятия» Тинторетто у меня перехватило дыхание, что успело позабыться. Прежнюю книгу почётных гостей с именем Ленина убрали. На Лидо дул бриз, море было неспокойным, холодным и свободным от мусора.

Мы поехали пить чай на Мальконтенту4 по новому пути, проложенному вдоль железной дороги через лагуну. Девять лет назад Ландсберг обнаружил, что Мальконтента, хотя ею восхищались во всех книгах о Палладио, находилась в полуразрушенном состоянии, без дверей и окон, и служила складом для фермерских кормов. Он вернул ей жилой вид. Пропорции большого зала и парадных комнат точно математическая хвалебная песнь. Другой бы заполнил залы так называемой итальянской мебелью, антикварным хламом, позолотой. Ландсберг же заказал обычную деревянную мебель в соседней деревне. Не было никаких предметов «старины», кроме свечей, без которых не обойтись в отсутствие электричества.

На улице все спорили о фасадах здания и выражали сожаление по поводу вида с заднего двора. Но главный фасад не вызывал сомнений. Настоящий прецедент, эталон. Можно бесконечно исследовать его: ничто не поспорит с чистотою линий; вы не поставите сказанное под вопрос. Мы с Дианой5 стояли на лужайке под портиком, когда предзакатные сумерки на мгновение рельефно очертили каждый уровень. Европа не могла бы подарить мне более приятного прощания, чем показать это настоящее подтверждение торжества европейской мысли. «Будет ошибкой покинуть цивилизацию», – сказала Диана, зная, что само мгновение вторит её правоте. Мной овладела грусть.

В доме горели свечи – танцевал Лифарь. Обратно мы ехали под проливным дождём; я завёл будильник и лёг в постель.

Пароход «Италия», 26 августа. – Усатый и грузный гондольер, пришвартовавшийся к палаццо, ждал меня в пять. Все города похожи на рассвете: как Оксфорд-стрит может быть прекрасна, когда совершенно безлюдна, так и Венеция кажется теперь не столь ненасытно живописной. Верните мне Венецию в том обличии, какой её впервые увидел Рёскин6 – без железной дороги, – или я требую скоростной катер и миллион долларов. Музей этот, населённый жителями, ужасен в той же мере, что и острова у побережья Нидерландов, где голландцы ходят в своих национальных костюмах.

Отплытие нашего судна из Триеста сопровождалось сценами, виденными впервые ещё во времена Ветхого Завета. Еврейские беженцы из Германии отправлялись в Палестину. По одну руку от меня стоял достопочтенный вундер-раввин, чьи ортодоксальные перстни и круглая бобровая шапка задавали моду всем его ученикам старше восьми лет, по другую – группа мальчиков и девочек в пляжной одежде, которые пели, не скрывая своих эмоций. Толпа провожающих собралась на пристани. Когда корабль отчалил, все позабыли о личных проблемах, о потерянном саквояже, о незаконно занятых местах. Вундер-раввин и сопровождавшие его патриархи принялись беззаботно махать руками; мальчики и девочки запели торжественный гимн, в котором слово «Иерусалим» повторялось каждый раз на триумфальной ноте. Толпа на берегу следовала за нами до самого конца набережной и оставалась там до тех пор, пока корабль полностью не скрылся за горизонтом. В этот момент Ральф Стокли, адъютант Верховного комиссара в Палестине, прибыл на пристань и обнаружил своё опоздание. Его перипетии на старте путешествия с последующей погоней за пароходом разрядили общее волнение.

Северный ветер окрасил сапфировое море в белый цвет и заставил притихнуть разгорячённых евреев на нижней палубе. Вчера мы проплыли мимо Ионических островов. Знакомые берега выглядели засушливыми и ненаселёнными, но были неодолимо прекрасны в розовом воздушном свете. У юго-западной оконечности Греции мы повернули на восток, миновали Каламату с его бухтой и прошли мыс Матапан, который я в последний раз видел с вершин Тайгета очерченным далёким морем, словно на карте. Скалистые берега стали румяно-золотыми, тени – прозрачно-голубыми. Солнце зашло, Греция превратилась в рваный силуэт, а самый южный маяк Европы начал мерно подмигивать. Невдалеке, за оконечностью соседней бухты, мерцал электричеством Гитион.

Стокли рассказал короткую историю про своего шефа, который был ранен во время англо-бурской войны и пролежал с простреленными ногами тридцать шесть часов, прежде чем подоспела помощь. Многие получили схожие ранения, поскольку буры вели настильный огонь. Были и убитые, которые стали добычей стервятников. Пока раненые могли двигаться, даже едва заметно, птицы держались в стороне. Когда же несчастные затихали, стервятники выклёвывали у них, ещё живых, глаза. Шеф Стокли подробно описывал свои чувства от ожидания подобной участи, когда птицы парили над ним всего лишь в нескольких футах.

Сегодня утром багряный рассвет был рассечён двойным пиком Санторини. Родос в поле зрения. Завтра в полдень мы достигнем Кипра. Там у меня будет целая неделя, прежде чем 6 сентября транспорт угольщиков прибудет в Бейрут.

КИПР: Кирения, 29 августа. – История этого острова даже слишком богата, что вызывает у некоторых своего рода умственное несварение. В Никосии новый Дом правительства построен на месте старого, разрушенного в 1931 году в результате восстания. Снаружи стоит пушка, подаренная английским королём Генрихом VIII ордену Святого Иоанна Иерусалимского в 1527 году. На ней герб эпохи Тюдоров. Однако на монете, выпущенной в честь юбилея британского правления в 1928 году, изображён герб Ричарда Кёр-де-Лиона, завоевавшего остров и венчавшегося здесь в 1191 году. Я сошёл на берег в Ларнаке. В 45 году н. э. в нескольких милях от города высадились Павел и Варнава. Лазарь был погребён в Ларнаке. Там же нашли упокоение Ион и Уильям, два племянника епископа Кена, умершие в 1693 и 1707 годах. Летоисчисление в египетской нотации велось на Кипре ещё с 1450 года до н. э. Слава к острову пришла только в конце XII века и была связана с правлением и культурным расцветом при династии Лузиньянов: королю Петру I посвящали книги многие авторы, такие как Боккаччо и святой Фома Аквинский. В 1489 году королева Екатерина Корнаро вручила суверенитет острова венецианцам, а уже восемьдесят лет спустя последний венецианский полководец был здесь заживо сожжён турками. Последовавшие за этим три века забвения завершились Берлинским договором, по которому Кипр был передан в аренду Англии. В 1914 году мы его аннексировали.

Ландшафт острова больше схож с Азией, нежели с другими греческими островами. Земля выжжена солнцем до белизны; только зелёные участки виноградной лозы или стада чёрно-бурых коз смягчают одиночество засухи. Вдоль безупречной асфальтовой дороги, что привела меня из Ларнаки в Никосию, были посажены казуарины и кипарисы. Но ветер победил их, яростный горячий ветер, который поднимается с моря каждый полдень и вращает бесчисленные водяные колёса. Эти громадные железные скелеты стоят в рощах на окраинах городов; их хоровое скрипение – главная песнь острова. Вдали всегда видны горы. И над всей этой картиной проливается сиренево-стальной глазурью особый свет, оттеняющий контуры и усиливающий перспективу, принуждающий каждую бродячую козу, каждое отдельное рожковое дерево проявиться на фоне белой земли, словно смотришь на них через стереоскоп.

Перспектива прекрасна и абстрактна, но столь же неприступна и жестока, как человеческое жилище. В это время года нет даже цветов, за исключением маленькой серой асфодели, кивание которой напоминает движения призраков. Греки называют её «цветок-свеча». Северный склон гор между Никосией и побережьем гостеприимнее. Здесь земля красного цвета и как будто более плодородная, а террасированные поля засажены рожковыми деревьями. Когда я проходил мимо, сбор плодов рожкового дерева был в самом разгаре: мужчины сбивали стручки длинными шестами, а женщины собирали урожай в мешки и грузили на ослов. Рожковое дерево экспортируется в качестве сырья для производства кормов. Стручок на вид как сморщенный банан, а на вкус, по-моему, как дверной коврик, пропитанный глюкозой.

В Никосии я обратился к архиепископу, с тем чтобы просить его о письме клирикам деревни Кити. Помощники архиепископа были недовольны (церковь возглавляла антианглийскую оппозицию) и вряд ли могли знать о том, что я высказывался по указанному поводу в английской прессе. Но архиепископ, хотя и был старым и глухим, казалось, обрадовался нежданному гостю и приказал секретарю напечатать текст на машинке. Когда всё было готово, священнослужителю принесли обмакнутое в красные чернила перо, которым он поставил свою подпись †Кирилл Кипрский по праву привилегии, дарованной императором Зеноном в V веке. С тех пор светские правители острова не раз её узурпировали. Турецкие власти поступали так, чтобы досадить, английские же – чтобы покрасоваться.

Утром я поехал в Беллапаис осмотреть аббатство. Мой водитель направлялся к своей невесте, которая жила в соседней деревне. Невеста c тётей угостили меня кофе и консервированными грецкими орехами в сахаре. Мы сидели на балконе, в привычном окружении из горшков с базиликом и гвоздиками, и сквозь крыши деревенских домов смотрели на море. Двухлетний сын тёти всё время стучал по стулу и громко кричал: «Я пароход, я машина». Когда настоящий автомобиль, со мной внутри, начал уезжать, малыш разочарованно завопил, а его крики последовали за мной вниз по склону.

Сегодня днём в замке мне указали на белобородого джентльмена в белом тропическом шлеме – это был мистер Джеффри7. Поскольку он отвечал за античные древности острова, я подошёл познакомиться. Джентльмен отшатнулся. Я попытался загладить свою вину, упомянув про его книгу об осаде Кирении. «Я написал много разных вещиц, – парировал он. – Никак не могу припомнить, что именно. Но иногда, вы знаете, я перечитываю их и нахожу довольно интересными».

Мы направились к замку, где обнаружили нескольких каторжников, занятых безуспешными раскопками. При нашем появлении каторжники побросали лопаты, скинули одежду и выбежали через боковую дверь в сторону моря искупаться после обеда. «Приятная жизнь, – заговорил мистер Джеффри. – Приходят сюда только тогда, когда хотят отдохнуть». Он воспроизвёл план фундамента, обнажившегося в ходе раскопок и относящегося к XIII веку. Но вскоре от долгого изложения у лектора пересохло во рту, и мы проследовали в офис выпить воды. «Самое ужасное в воде то, – заметил он, – что от неё так хочется пить».

Кирения, 30 августа. – Оседлав шоколадно-бурого осла с ушами длиной восемнадцать дюймов, я поскакал к замку Святого Илариона8. У стен крепости мы привязали осла и его животного собрата серого мула, который был гружён холодной водой в массивной глиняной амфоре, устланной листьями рожкового дерева. Обрывистые тропинки и лестницы вели наверх через череду часовен, залов, цистерн и подземелий к самой высокой площадке на дозорной башне. Отсюда, от сверкающих серебром скал и низкорослых сосен в перьях зелени, горы на три тысячи футов спускались к прибрежной равнине, этой бесконечной панораме ржаво-красного цвета, испещрённой мириадами крохотных деревьев и их теней, за которыми в шестидесяти милях через синее море виднелась полоска Малой Азии и Таврских гор. Даже при осаде замка открывающийся вид служил бы невольным утешением за все переносимые лишения.

Никосия (500 футов), 31 августа. – «АВАРИЯ ЗАДЕРЖКА НЕДЕЛЯ ПРИБУДЕМ БЕЙРУТ ЧЕТЫРНАДЦАТОГО СООБЩИЛИ КРИСТОФЕРУ9 МАШИНА СТОИТ НЕ ПОЛОМКА ОБОРУДОВАНИЯ».

У меня образовалась дополнительная неделя. Я проведу её в Иерусалиме. Под «оборудованием», полагаю, подразумевается аппарат для выжигания древесного угля10. Учитывая высокую стоимость каждого слова в телеграмме, я могу только предположить, что оборудование всё-таки не работает. В противном случае, зачем это отрицать?

Довольно давно в греческом посольстве в Лондоне меня представили волнующемуся мальчику в длинном халате и со стаканом лимонада в руках. Это был Его Блаженство Мар Шимун11, ассирийский патриарх; и поскольку сейчас он находится в изгнании на Кипре, сегодня утром я зашёл к нему в отель «Кресент». Крепкая бородатая фигура во фланелевых брюках поприветствовала меня с акцентом, который можно услышать в английских университетах (в его случае – Кембридже). Я выразил свои соболезнования12. Он сразу же перешёл к недавним событиям: «Как я скезале сэр Френесис Кхемферис13, газеты в Багдад несколько месяц говориле джихад против нас. Я просиле его, может он дать нам безопасность, он скезале, что может, да. Они посадиле меня в тюрема четыре месяц назад, но он ничего не сделале, хотя все знале, что будет, да. Отсюде я екхать в Женева, чтобе стоять наш дело. Они посадиле меня в самолёт против мой воле, но что будет с бедный люде – насиловале, стреляле пулемёт – я не знать, да». Да, и так далее.