Читаем Дорога сна онлайн бесплатно

Есть вещи, которые будет не жалко забыть. И есть вещи <…>,

которые просто необходимо забыть. Только вот большинству людей

не предоставляется такой шанс. Даже во сне

Стивен Кинг, «Роза Марена»

Среди асфальтовых морей,

Люминесценции огней

Я сам не свой,

Вообще ничей.

И я плыву куда-то вдаль,

Меня ведёт моя печаль,

Мне ничего

Уже не жаль

Lumen — Мечта

Только на тридцать втором году жизни Леон, барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон, капитан королевских мушкетёров и сын Портоса, по-настоящему понял, насколько важно для человека умение забывать.

Он никогда не жаловался на память — она была хорошей, цепкой, позволяла пару раз замеченным лицам или услышанным именам оседать где-то в своих глубинах, чтобы потом всплыть в самый подходящий момент. Именно эта замечательная память, одно из свойств, благодаря которым Леон сумел достаточно высоко взлететь в молодом возрасте, теперь стала его проклятием и терзала капитана еженощно и ежечасно. Кошмары мучили его едва ли не каждую ночь, а прибегать к помощи вина, чтобы забыться, Леон считал делом недостойным. В конце концов, неизвестно, что быстрее сведёт его в могилу — дурные сны или постоянные возлияния.

На следующий день после того, как завершилась вся эта сумасшедшая история с сокровищами кардинала Мазарини, возбуждение, охватившее Леона, прошло, пелена спала с глаз, и он понял, что перемены, произошедшие в его жизни, пожалуй, ведут вовсе не к добру. Он перестал быть капитаном королевских гвардейцев при весьма странных обстоятельствах, и многие бывшие подчинённые считали его предателем. Конечно, никто не осмелился бы сказать такое Леону в лицо, а кто осмелился, поплатился бы жизнью, но ему было тошно от одной мысли, что о нём шепчутся в коридорах Лувра, тайком переговариваются за спиной, передавая слухи из уст в уста, треплют его имя в трактирах и тавернах, гогоча за очередной кружкой пива. Ему казалось, что и старые, и новые подчинённые презирают его, что от него ждут нового предательства, перехода ещё на чью-то сторону, что никто не сможет уважать его после ухода от Кольбера, да и от последнего можно было ожидать любой подлости.

Титул, унаследованный от отца, и наполовину сгоревшее поместье тоже принесли с собой больше хлопот, чем пользы. Мамбо, старый чернокожий слуга Портоса, отнёсся к новому хозяину с недоверием, если не сказать враждебностью, на восстановление замка требовались время и деньги, и если первого имелось в избытке, то второго явно не хватало. Анжелика, сестра Леона, с её неистребимой верой в то, что всё рано или поздно будет хорошо, утверждала, что уж их дети точно увидят замок восстановленным, и при этом косилась на Рауля, думая, что никто не видит, как блестят её глаза, а лицо заливается нежным румянцем.

Дети мушкетёров! Это было хуже всего — насмешек старых подчинённых и неприятия новых, возможной угрозы от Кольбера, сгоревшего замка и ворчливого Мамбо. Анри д’Эрбле, сын Арамиса, певец и красавец, выходивший победителем из всех дуэлей, в прошлом покоривший немало женских сердец, ныне же влюблённый в свою супругу Жаклин, в девичестве д’Артаньян, дочь маршала Франции, отчаянную и отважную амазонку. Ясная, как солнечный свет, простодушная и всегда весёлая Анжелика, дочь Портоса, тайно, как она думала, влюблённая в задумчивого меланхоличного Рауля, графа де Ла Фер, благородного до кончиков ногтей и всегда готового заступиться за слабого. В этом квартете не было и не могло быть места для пятого, и Леон изнывал от бессильной досады, чувствуя себя ненужным и лишним, кем-то, с кем дети мушкетёров поддерживают связь только из жалости — или из выгоды.

Анри, как был уверен Леон, втайне ненавидел его за убийство отца — Леон заколол Арамиса на берегу моря, когда тот оказал сопротивление при аресте. Позже, после чудесного, но недолгого возвращения отцов-мушкетёров на землю, Арамис великодушно заявил, что не держит зла на своего убийцу, ведь тот всего лишь выполнял свой долг и победил в честном бою. Так-то оно так, вот только Леон считал, что Анри не разделяет чувств своего отца. Он рос, считая отцом герцога де Лонгвиля, о своём настоящем отце узнал только после смерти Арамиса и воссоединился с ним лишь на краткое время после воскрешения мушкетёров. То же самое, правда, можно было сказать и о самом Леоне — за исключением того, что он рос вообще без отца, а с Портосом успел побыть ещё меньше, чем Анри с Арамисом. И всё же это не могло служить оправданием того, что Леон, пусть и невольно, отнял у Анри отца.

С остальными детьми мушкетёров отношения тоже не складывались. Дерзкая и острая на язык Жаклин не упускала случая поддеть Леона, вспомнив какой-нибудь позорный случай, каких за то время, пока он преследовал детей мушкетёров, накопилось более чем достаточно. Капитану рядом с ней волей-неволей приходилось быть в постоянном напряжении, готовясь ответить на очередную остроту своей собственной. Рауль шутил редко, но имел дурную привычку читать нравоучения, а ещё больше Леона раздражало то, что граф частенько оказывался прав. Что касается Анжелики, то против неё Леон не имел ничего, но всем сердцем ощущал, что он ей не нужен: зачем ей мрачный и вечно погружённый в свои размышления брат, когда есть друзья и возлюбленный, который, Бог даст, через пару лет созреет до того, чтобы признаться в своих чувствах!

Итак, мечта Леона найти отца сбылась, но счастья он не испытал и даже жалел о случившемся. Чаще всего это происходило на рассвете, когда он резко садился на постели, отирая пот со лба и лихорадочно оглядываясь после того, как ему в очередной раз явился во сне мертвенно-бледный улыбающийся Арамис с торчащей из груди шпагой или окровавленный Портос, задыхающийся под грудой навалившихся на него камней. Во сне Леон обычно падал на колени, отбрасывая шпагу, и отчаянно пытался растащить эти камни, освободить отца, в кровь сдирая пальцы и хрипло шепча обрывки молитв, но молитвы не шли на память, а камней наваливалось всё больше и больше, пока Леона тоже не заваливало ими, и он, с трудом переводя дыхание, не приходил в сознание в своей постели.

Спасти отца во сне ему не удалось ни разу.

Через пару месяцев такой жизни Леон понял, что так больше продолжаться не может — он или сойдёт с ума, или пустит себе пулю в лоб. То, что самоубийцы попадают в ад, мало беспокоило сына Портоса, но он всегда считал, что накладывать на себя руки — удел слабых и трусливых людей. Если уж искать смерти, то от чужой руки, а не от своей. И приняв такое решение, Леон стал действовать так же, как всегда — смело и прямолинейно. Он ушёл со службы: хотя отказ от должности капитана королевских мушкетёров вызвал недоумение и неудовольствие Людовика XIV, тот всё же подписал необходимые документы, и теперь Леон был свободен хотя бы от командования людьми. Сваливать на Анжелику все дела, связанные с восстановлением замка, казалось ему недостойным, но когда он осторожно заговорил об этом с сестрой, та уверила его, что вполне способна справиться сама, а если даже что-то пойдёт не так, ей помогут Анри, Жаклин и Рауль.

Известие, что Леон оставил службу и собирается на неопределённое время покинуть их, дети мушкетёров восприняли спокойно. Анжелика, похоже, вообразила, что брат собирается навестить бывшую возлюбленную, поэтому даже не очень расстроилась. Рауль, судя по всему, думал в том же направлении, но подозревал, что Леон пошёл по стопам отца, и помимо возлюбленной его ждёт незаконное дитя. Жаклин закатила глаза, приняв решение Леона за очередную блажь, и пробормотала что-то вроде: «Вот же кому-то на месте не сидится…». Слышать такое от девушки, которая отправилась сама и заманила четырёх друзей в головокружительную охоту за сокровищами, протянувшуюся аж до самой Англии, было странно, и Леон не преминул бы заметить это, но его сбил Анри, который посчитал, что сын Портоса хочет разобраться с оставшимися тайнами прошлого.

— И надолго вы нас покидаете?

— Пока не знаю, — Леон с нарочито небрежным видом пожал плечами, подавив желание ответить «Навсегда».

— И куда вы направляетесь, если не секрет? — тон Анри был дружелюбным, но Леону, знавшему, каким язвительным может быть сын Арамиса, почудилась в нём скрытая насмешка. «А он ведь только рад будет, если я уеду и пропаду без вести!» — с внезапной злобой подумалось ему.

— В Бургундию, — назвал он первое, что пришло в голову.

— Там сейчас, должно быть, очень красиво, — Анжелика мечтательно прикрыла глаза и вздохнула. — Холмы, виноградники, всё только-только начинает покрываться осенней листвой…

Не так давно сестра Леона в последний раз посетила монастырь, под сводами которого когда-то надеялась найти покой, и объявила настоятельнице, что не создана для монашеской жизни. После этого решительного поступка в жизнь Анжелики словно вернулись прежние краски: она теперь могла заливисто хохотать, позволяла мужчинам целовать себе руку, не одёргивая себя вечным «Ой, я же монашка!», всё чаще и чаще упражнялась в фехтовании, ходила в театр, и лишь изредка в голубых глазах её появлялся прежний туман, свидетельствовавший о том, что мысли дочери Портоса сейчас витают где-то в небесных сферах.

«Я обещал отцу заботиться о ней, но правда в том, что Анжелика сама может прекрасно о себе позаботиться», — думал Леон, искоса наблюдая за сестрой. «Я ей не нужен, как не нужен и никому из них. Всем будет лучше, если я уеду, — возможно, даже мне самому».

И на следующее же утро после разговора в гостиной молодой четы д’Эрбле Леон дю Валлон покинул Париж, захватив с собой лишь шпагу да кошель, доверху наполненный монетами. Он и впрямь направил свою вороную кобылицу в Бургундию — отчасти потому, что в тот миг больше никакие места не пришли ему в голову, отчасти из-за смутного желания посмотреть на красоту, о которой с такой тоской говорила Анжелика. В любом случае Леон не намеревался нигде задерживаться подолгу, хотя и сомневался, что дети мушкетёров станут его искать.

Дни стояли тёплые: была самая чудесная погода, какая только может быть в начале осени. Солнце светило приветливо с ясного голубого неба, лишь изредка его застилали тучи, а короткие дожди шли в основном по ночам. Дороги ещё не развезло, и по ним спокойно можно было проехать и верхом, и в повозке. Леса, только начавшие окрашиваться в золотой, рыжий и алый цвета, казались чистыми, словно умытыми ночными дождями, и безопасными, пусть безопасность эта и была обманчива: Леон знал, что под этими яркими кронами могут скрываться и глубокие овраги, и быстрые реки, и хищные звери, и коварные разбойники. Леса сменялись пологими холмами, меж которых пробегали узкие речушки со звонко журчащей и переливающейся на солнце водой. Аккуратные домики с красно-коричневыми черепичными крышами жались друг к другу, как птицы, пытающиеся согреться, а над ними возвышались круглые остроконечные башенки, сложенные из камня.

В один из таких солнечных осенних дней Леон решил срезать путь и свернул с дороги в небольшую рощицу, которая, как и остальные леса, была чуть тронута позолотой. В кронах деревьев перекликались птицы, по стволу дерева время от времени прошмыгивала белка, ещё не сменившая ярко-рыжий летний наряд на серый зимний. Едва заметная тропинка вывела Леона к берегу речушки, которая петляла между деревьями, исчезая где-то в глубине леса. Вода была спокойной, лишь иногда на ней появлялась рябь, вызванная дуновением ветерка. Солнечный свет играл на воде, так что она вся искрилась, по реке порой проплывали отдельные листья, сорвавшиеся с деревьев, сквозь прозрачную воду виднелось илистое дно.

Леон расседлал лошадь, привязал её к ближайшему дереву, и она тут же принялась щипать траву и подбирать большими мягкими губами опавшие листья. Что касается её хозяина, он сперва решил искупаться, смыть с себя пот и пыль, оставшиеся после долгих часов, проведённых в седле. В роще, насколько он мог судить, он был один, ждать чьего-то внезапного появления не было причин, и Леон, раздевшись догола, шагнул в воду.

Впервые за несколько месяцев он испытал такое чистое, ни с чем не сравнимое удовольствие. Вода, согретая солнечными лучами, совсем не была холодной, она льнула к телу, словно шёлк или атлас, и Леон с каждым новым движением ощущал, как расслабляются мышцы, как из них уходит напряжение — а он ведь и не замечал до этого, насколько сильным оно было! Он плавал долго, пока всё тело не охватило ощущение приятной усталости, потом, выбравшись на берег, надел только штаны, оставив рубашку, плащ и прочее на траве, перекусил хлебом и сыром из своих скудных запасов, и его тут же неудержимо заклонило в сон. Не желая противиться этому, Леон поудобнее улёгся на разостланном плаще, пристроил под голову седло, оттолкнул голову лошади, ткнувшейся было ему в лицо, и закрыл глаза.

На этот раз ему приснился не Арамис. Давным-давно, когда Леон только получил звание капитана, ему было поручено выследить очередного преступника. Он не вспомнил бы сейчас, как его звали, за что его хотели осудить, но помнил лицо этого человека — худое, нервное, с взлохмаченными рыжеватыми волосами и такого же цвета усами, топорщившимися под носом. Глаза у преступника были какие-то водянистые, рыбьи, и в них стоял невыразимый ужас, смешанный с отчаянием. Леон подумал, что с такими глазами люди, наверное, бросают бочки с порохом в пещере, закрывают собой юнцов от летящего ядра, бросаются грудью на остриё шпаги или несутся, занеся над плечом костыль, на противника, вооружённого пистолетом.

Тот человек прятался по подвалам и погребам, бродяжничал, скрывался среди нищих, но его всё равно нашли, и гвардейцы уже обошли улицу с двух концов и стали медленно сближаться, захватывая преступника в кольцо. Он тогда выскочил прямо на Леона и стоял, сжимая в руке нож с длинным острым лезвием, а в глазах его были ужас и отчаяние, и Леон понял, что это страх не смерти, но боли и пыток, которым его неминуемо подвергнут, страх бесконечно долгого заточения, гниения заживо в стенах Бастилии.

Несколькими быстрыми движениями он выбил у рыжеусого нож — тот совсем плохо им владел, затем замахнулся снова и, хотя в этом не было никакой нужды, вонзил клинок прямо в сердце преступнику.