Читаем Дорога мертвых [СИ] онлайн бесплатно

Накануне ночи, когда солнце падает за лес, раскрашивая мир в багряные полосы и тени, звезда, огненный бич — воля нашего Господина, — впивается в спину, заставляя собирать ошметки плоти и истлевшие кости и двигаться вперед. Вперед, туда, где за лесами, реками и болотами сияет для нас еще одна звезда — Город. Любимый и ненавистный. Предавший нас и обрекший на нежизнь.

О, прекрасная возлюбленная моя, если ты уже умерла — ты схоронена по обряду и оплакана, иначе отчего я не вижу тебя в этой бесконечной армии мертвецов?

Я тебя не вижу.

У нас нет глаз. Они сгнили, пока мы лежали под болотами, проиграв чужую войну.

У нас нет ноздрей и носы провалены, как у сифилитиков. Мы знаем, что у мира есть запахи, но их не помним.

У нас нет языков. Мы лишь мычим, либо вступаем в бой в молчании.

Мы не чувствуем боли; и не видим смысла чистить мечи и доспехи, ржавеющие от росы. Нам не страшно умирать. Мозг в чашах наших черепов давно сбился в гнилую кашу или вовсе иссох. И лишь звезда, воля нашего Господина, держит нас на земле. Она да желание отомстить Городу, забывшему нас.

На коротких привалах между тьмой и восходом, между закатом и тьмой мы подбираем гниющую плоть и связываем ее ремешками и лоскутами, чтобы не рассыпалась по дороге. Мы туже затягиваем ремни брони и шлемов и пояса, а иногда даже пробуем наточить клинки.

Мы оживаем, чуя страх бегущих от нас крестьян и страх волков, что воют на плачущую луну. Страх птиц, укрывающих птенцов раскинутыми крыльями и страх кротов, чьи норы рушатся под нашими ногами.

И когда кто-то — зверь ли, человек — неосмотрительно перебегает нашу дорогу, мы хватаем его, сраженного страхом, и разрываем плоть, чтобы выпить предсмертный ужас и ненадолго согреться.

И лишь когда утро вступает в свои права, и воля Господина покидает нас, мы можем уснуть, став прахом на нашей дороге. И я вижу во сне тебя, о возлюбленная моя. Клубок могильных червей проворачивается в груди слева. А может, трескается угодивший туда случайно камень. Колотится под подстежкой, бригандиной и твоей ладонью. А моя рука прижимается к твоему животу и чувствует там настойчивые толчки…

А еще мне снится последний бой — когда я был человеком. Лязг мечей по мечам и броне, звон спущенных тетив; пот, ползущий по лбу и душный запах окалины в шлеме. И звезда вдали, взорвавшаяся осколками серебра. А потом — затухающий в ушах шипящий рев пламени, глодающего тростниковые крыши деревеньки. Случайной жертвы войны. О, возлюбленная моя! Как хорошо, что ты была далеко отсюда.

Мы почти перестали спать. Звезда, огненный бич — воля нашего Господина, гонит нас днем и ночью, и Город падет куда раньше, чем мнится его защитникам.

Даже владыка Его не смог нам противостоять. Копье одного из моих соратников пробило ему бок, и лишь доблесть телохранителей сберегла его жалкую жизнь. Сейчас раненого увозят на носилках, привязанных между коней, в крепость на перекрестке. Последний щит между Городом и нами. А его погибшая армия, когда наступит ночь, поднимется и присоединится к нашей.

Мы скоро отдохнем.

Я иду в авангарде, который должен занять мост. Нежити не дано пересекать реки ни вплавь, ни вброд. Мы боимся текущей воды. Тому есть разные причины.

Навсегда переходят реку те, кто умер, а мы застряли на полдороге. Нас не оплакивали, не хоронили. Не вложили денежку для перевозчика в холодную ладонь.

А может все и проще: мы привыкли к виду костей и расползающейся плоти, но ни один из нас не хочет увидеть себя со стороны.

Но мы пойдем по мосту. Который обороняющимся не так-то просто уничтожить. Люди стали заложниками своего тщания. Зачем было строить из камня? Для нас?..

Но нас пока слишком мало, чтобы взять мост с ходу. Кроме того, мы несем тяжесть дневного солнца на плечах. И в ожидании вечера мы отползаем в тень, как побитые плеткой псы. И глядим. Враги готовы обороняться. Они все сделали грамотно. Волей Господина моего словно паря над мостом, я вижу метательные машины на том берегу. Они должны бросать камни, бревна и тяжелые железные стрелы, опрокидывая нас в текучую воду.

Я вижу сифонофоры[1]. Их целых четыре. Они держат мост под перекрестным огнем. И пока одну остужают после выстрела, могут стрелять другие.

Я вижу бочки со смолой и маслом, выставленные вдоль парапетов. Масло зачерпнут, поливая сложенные между баррикадами высокие поленницы-крады. Между крадами оставлен проход для отступающих защитников. Ради двух-трех из нас они не станут поджигать, обойдутся топорами и шестоперами. Но когда все войско Господина повалит на мост — костры полыхнут.

Мост разгорожен заставами на пять неровных частей. На заставы пошли бревна, доски, мешки с песком, опрокинутые телеги. И растопыренными пальцами торчат кверху колья, окованные опасным для нас серебром.

Но что нам людские огонь и серебро, когда в согбенные спины впивается воля Господина — его огненный бич, его звезда! И мы пройдемся кипящей зловонной массой и по заставам, и по трупам их защитников и разольемся по другому берегу, как растекается, вырываясь из теснины, поток. Мы попробуем месть на вкус, и знамена Города падут к гниющим ногам!

О, как мне хочется крикнуть их командиру: девчонка! Что можешь ты противопоставить воле нашего Повелителя, толкающей в спину опаляющей звезде?

Ты, полководец мальчишек, ополченцев, бывших ратаев, лишь недавно взявших в руки настоящее оружие? Ну и что из того, что их одели в кольчуги и дали мечи? Мы тоже…

Мы, непогребенные, мы, вздутые тела, пожива воронов. Кости, разбросанные по полям и утонувшие в топях. Пока не похоронен последний солдат войны, война идет.

Что ж ты? Спасайся! Беги!

Или прежде, чем звезда Города угаснет, мы сойдемся в битве с тобой и твоим смехотворным войском, чтобы выпить ваш предсмертный ужас и ненадолго согреться.

Но… ты не боишься и ты не слышишь меня. Ты стоишь над рекой, в которой плавает закатное солнце. В броне, но без шлема. Дура! Довольно стрелы — из лука или волшебной, и щенки в кольчугах и серых плащах, с обожанием глядящие на тебя, понесут домой твой труп.

Почему она не боится?!

Они все не боятся нас! Ни пращники. Ни пехотинцы за баррикадами. Ни маги, крутящие в ладонях огненные шары. Ни обслуга у камнеметных машин и сифонофор. Даже те, на предмостной заставе, по нашу сторону, те, что могут видеть нас и обонять нас — они тоже не боятся! А мы чуем вонь масла и дымных факелов, которые они бросят в крады прежде, чем не… бежать перед нами — осознанно отступить, поджигая все на мосту.

В этих людях нет страха!.. И умирая от жажды, я хватаю горячий воздух безгубым ртом.

О Господин! Дай мне ближе увидеть ту, что оставила наши кубки пустыми!!

И мольба моя услышана. И глазами Повелителя я жадно гляжу из теней. Она совсем молоденькая! Лет девятнадцати, не старше. Волшебный хрупкий доспех отливает голубизной. Она так похожа на тебя, о возлюбленная моя, что уже мне делается страшно.

Ветер ерошит девчонке волосы, по рыжему бегут золотые искры.

Ее спутник… склоняется к ней, как когда-то склонялся к тебе я, слушая твое дыхание, гладя рыжие пряди и утопая в глазах цвета меда и янтаря. Тех же глазах, что я вижу сейчас, растворившись в тенях ветви, протянутой над дорогой, камня у берега на песке… Я не желаю смотреть! Но опускаю взгляд — и вижу в воде отражение.

Этого не может быть…

Я не хочу!

Но меня никто не спросил.

О прекрасная возлюбленная моя! Почему этот худой незнакомец в пластинчатом доспехе, подошедший к тебе, назвал тебя дочерью? Как он посмел?!

Я вспомнил тебя, когда-то сквозь живот матери толкавшуюся в мою ладонь. Ты моя дочь, слышишь?!..

Клубок могильных червей проворачивается в груди слева? Или трескается угодивший туда случайно камень? Или…

Сердце!

И я один среди мертвецов — не рабски подставляя спину под удар, а лицом — поворачиваюсь против звезды, против огненного бича — воли бывшего господина.

Мне вдруг стало интересно, как это выглядит с точки зрения компьютерных персонажей, когда человек выходит из игры. DA, NWN, ME3, Fallout4.

Денерим.

Король Алистер выглядел совсем не по-королевски. Соломенные волосы растрепались, воротник парадного камзола сбился на сторону, а корону он вертел на запястье, как хула-хуп. Нервно так вертел. И серые глаза не обещали жертве ничего хорошего.

У жертвы (которая, между прочим, себя таковой не считала) глаза были зеленые, волосы светлее и длиннее, а уши так и вовсе эльфийские.

— Нет! — возопил король, на минуту прекращая мельтешить. — Ну есть что-то между вами — так пусть бы сказала до коронации! Разобрались бы я с тобой, Зевран. Ну, морду бы друг другу набили по-свойски, но вот так… королеве… исчезнуть посреди бала…

Блондинистый эльф по-птичьи наклонил голову к худому плечу:

— Что бы ты себе ни воображал, Алистер, я и пальцем ее не тронул. Кроме того, я наемный убийца, но никак не маг. И при всей осведомленности о такой магии даже не слышал.

— Магия крови!

Мужчины стремительно переглянулись.

— Кто?!!

Военный лагерь под Лусканом.

Нашер умостился в походном кресле, с тоской подумав, что начинает толстеть и стареть. А государственные заботы отнимают слишком много сил и времени. И вообще, он устал. Он с тоской вспоминает о тех приключениях, которые пережил когда-то и, если бы ни Невервинтер, охотно бы пустился в путь.

Нашер взглянул на преклоненного перед ним темнолицего мужчину:

— Итак, Аарин Генд, ты утверждаешь, что девушка исчезла? Героиня Невервинтера просто вот так исчезла из охраняемого лагеря? И ты, лучший мой шпион и глава разведки, не можешь ее найти?!

Повелитель оперся о спинку кресла, поднимая глаза к полотняной крыше шатра.

— Между прочим, я знаю, Генд, что она была твоей лю… возлюбленной.

— В ту ночь она была не со мной. Они с Лину собирались поболтать о своем, о женском.

— Да что ты говоришь! — Нашер всплеснул ладонями. — Эльфийка не рассказала ничего внятного, только что-то лепетала о своей кошке… или не о своей. В общем, той, на которую наступила. Ты хочешь сказать, что героиня Невервинтера превратилась в кошку?!

— Не думаю, мой господин, — ответил мастер-шпион едва слышно.

Крейсер «Нормандия».

— Лиара! — брюнет с карими навыкате глазами влетел в каюту, едва не снеся овальную серебристую дверь. — Я знаю, что капитан тут, Лиара!

Женщина с голубоватой чешуйчатой кожей и загнутыми короткими щупальцами вместо волос развернулась вместе с креслом:

— Черт побери, Кайден! Ее здесь нет! Еще три года назад что-то… — она глянула на свои ухоженные руки с длинными пальцами, — я надеялась… Но ты, ревнивый осел… Поищи у этой, репортерши Дианы Аллерс. Или спроси у Трейнор. Ко мне Шепард давно не приходит за утешением.

— Капитана нет на судне, коммандор Аленко, — прозвучал, казалось, со всех сторон прохладный голос.

— СУЗИ, ты уверена?

— Мне доступны все места корабля, — с легкой обидой отозвался искусственный интеллект. — Капитан просто исчезла.

— Как это могло произойти?!

Лиара повернулась к Кайдену спиной, глядя на завешанную экранами стену. Подняла указательный палец:

— Хороший вопрос. И главное: кто в этом виноват?

Чат WoW.

Барада: Где Zeпка? Нам танк нужен!

Роковые яйца: Да фатер наехал. Сказал, что сотрет все гамалки, если она завалит сессию.

Барада: У-у-у-у-у!!!! Танковать будешь?

Конкорд.

«Черта с два, папочка!»

Zeпка тихарилась за древним письменным столом. Рядом напрасно пытался сложиться вдвое Кодстворт, вися на пламенной струе и помавая лапами, увенчанными картофелечисткой, миксером, дисковым ножом и прочей кухонной хренью. Мог и не стараться. Поселенцам после ядерной войны на хозяйственного робота было глубоко фиолетово. Они совкались по пыльному провинциальному музею с полной безнадегой на серых лицах. Хотя… один, с рубленым лицом цвета черного дерева и яркими глазами, резко на их фоне выделялся.

«Ой, какой негр симпатичный!» — и Zeпка решительно засунула навязанное создателями игры обручальное кольцо на самое дно рюкзака.

Не подхвати Гарвей Элейн, выпавшую из синей вспышки телепорта, она бы упала. Минитмен заботливо усадил женщину на ящик, укрыл курткой дрожащие плечи.

— Струджес, кофе!

Черноволосы компьютерщик, ворча, притащил чашку с напитком из цикория. У напитка были два бесспорных достоинства: он был дегтярно черным и горячим. Элейн стала пить, обжигая губы о фарфоровый край.

— Ты попала в Институт? — спросил Гарвей осторожно. — Ты нашла сына?

Женщина отставила полупустую чашку и пристально всмотрелась в свою трясущуюся ладонь.

— И тот, и другой, — ответила медленно, словно с трудом находила слова, — оказались не тем, чего я ожидала. Моему сыну шестьдесят, Престон. Он совсем седой: и борода, и волосы. И только глаза… мои. А еще у него странные моральные устои.

Элейн дернула углом рта.

— Он вскормлен Институтом. Даже смерть отца считает закономерной потерей при удачном эксперименте. Может, я и не буду ненавидеть Институт, из-за него. Но заставить себя полюбить не смогу никогда.

Она опустила лицо к воротнику, вдыхая отчетливый запах кожи и пороха.

— Шон говорит, что Институт — единственная надежда человечества. Будто то, что мы делаем здесь, наверху, не значит ничего! Там… все чисто, бело, стерильно. Как на космическом корабле. Такой возвышенный, стерильный, беспощадный рай. Наука — и амбиции, желание власти.

Она покрутила головой: то ли сомневаясь, то ли раздумывая.

— Они ведь могли помочь! Лечить, учить, воспитывать…

— А заставили себя бояться.

Элейн взглянула на Гарвея, будто только сейчас поняла, что кто-то есть рядом.

— А может, я им просто завидую?! Чистоте, научному прорыву, всемогуществу? Я там была как бедная родственница, побирушка. Я чувствую себя тараканом, таскающим крошки со стола цивилизации. Мы собираем осколки прошлого; набивая мозоли, роемся в земле, тратим силы на выживание, не имея времени взглянуть на небо.

— А эти вообще его не видят.

Гарвей прижал подругу к себе.

— Мы не хуже и не лучше тех, из Института. Мы люди. И не надо нам навязанного ими счастья. Попытки его навязать обычно оборачиваются большой гадостью, войной. Элейн… — он прижал к губам ее пальцы. — Мне жаль, что так получилось. Что ты не смогла воспитывать Шона. Передать ему свою мудрость, нежность, умение любить и сопереживать. Но ты отдаешь это тем, кто вокруг тебя, и мир делается светлее.

Глаза зацепили черный осадок на белом фарфоре чашки. Мужчина справился с собой и докончил твердо:

— Я надеюсь, однажды… ты сможешь передать все это нашим с тобою детям.