Читаем Дорога через безмолвие онлайн бесплатно

Здесь человечество могло начать новую главу своей истории. Более подходящее место трудно отыскать на всем белом свете. Предшествующие цивилизации обошли эту землю стороной, сохранив ее в первозданном виде; присутствие людей выдавали лишь следы босых ног аборигенов. Ничто в этом необычном краю не имело даже отдаленного сходства с окружающим миром, он выглядел совершенно диким, — выжженным, безмолвным, дряхлым. Причем ощущение древности исходило не от руин, как в иных местах, а от самой земли, донельзя измученной и усталой. Даже деревья скорее можно было назвать вечносерыми, чем вечнозелеными: их листья не полностью обновлялись весной и не целиком опадали зимой. Вместо них облезала кора, она высыхала и трескалась, а затем сползала со стволов подобно змеиной коже.

Все здесь было шиворот-навыворот. Середина зимы приходилась на июль, а разгар лета — на январь; по бушу вперевалку бродили гигантские птицы, не умеющие летать, а на ветвях неподвижно сидели диковинные животные. Созвездия в ночном небе, повернутые вверх ногами, выглядели так, словно принадлежали другой галактике. Что касается аборигенов, то они пребывали в непонятном для европейцев безвременье, не знавшем перемен или развития; голые люди не строили деревень, не сеяли и не жали, не обзаводились скотом. Когда они не охотились или не разрисовывали тела по случаю предстоящей племенной церемонии, то казались погруженными в глубокую дрему.

Все живое как будто впало в оцепенение и никак не могло воспрянуть ото сна. В разгар летнего зноя, когда истомившаяся земля переставала дышать, белый чужестранец, проходя сквозь строй пепельно-серых деревьев, испытывал странное ощущение, будто кто-то (ила что-то), затаившись, прислушивается к его шагам. Мелкие птички не вспархивали при его приближении, как в Европе; зимородок-хохотун пронзительно гоготал и призывно задирал головку в ожидании ответного приветствия. Кенгуру, застыв на месте, внимательно оглядывали путника, природа страстно жаждала благодатного дождя, чтобы вернуться к жизни…

Так выглядел континент в последней четверти XVIII века, когда его стали обживать европейцы, селившиеся на юго-восточном побережье. Каким-то чудом на этой никогда не возделывавшейся земле вырос первый урожай; местные травы пришлись по вкусу коровам, лошадям и овцам, о которых здесь прежде никто не слышал. Край выглядел многообещающе: дождей выпадало не больше, чем в Англии, а солнце жгло не сильнее, чем в южной Европе. А какие открывались просторы с вершин Большого Водораздельного хребта! Правда, жизнь колонистов была далеко не райской. Каждый человек оказывался Робинзоном Крузо и мог рассчитывать только на свои силы. Порой наводнение за один день уничтожало плоды многомесячного труда, а засуха растягивалась на годы. Но континент манил все новых и новых людей, которых теснили рамки сословной Европы.

К 1860 году Сидней, Мельбурн и Аделаида уже выглядели солидными процветающими городами. Самым значительным стал Мельбурн, столица Виктории, причем произошло это с ошеломляющей быстротой. Еще десять лет назад Виктория считалась глухим захолустьем, придатком колонии Новый Южный Уэльс и именовалась округом Порт-Филлип. Все дела маленькой колонии решались в Сиднее. С остальными австралийскими поселениями ее не связывали ни железные, ни какие-либо иные дороги, а о телеграфе в те времена только мечтали; от Европы ее отделяли тысячи миль океана. На всей территории размером с Англию, помимо Мельбурна и Джилонга, не было ни одного населенного пункта, достойного именоваться городом; число жителей дистрикта не превышало 80 000 человек.

В 1850 году королева Виктория дала согласие на создание к югу от реки Муррей новой колонии, нареченной ее именем. А в следующем году возле Балларата обнаружили золото. «Золотая лихорадка» в любом месте земного шара приводила к массовому безумию — именно так случилось в Калифорнии как раз незадолго до описываемых событий; но здесь, в маленькой пограничной австралийской общине, где борьба за существование стоила тяжких трудов, люди буквально впали в неистовство. Банковские клерки и государственные чиновники, в одночасье побросав работу, толпами ринулись на золотые прииски; никакие посулы не могли удержать их на месте, даже обещания двойного жалованья. Прибывшие в мельбурнский порт суда оставались стоять у пирса, покинутые экипажами. В самом городе хозяйничали одни женщины — коммерция, как и все прочие дела, легла на плечи представительниц слабого пола. «Дома опустели, хозяйства в забросе и даже школы закрылись. В некоторых пригородах не сыскать ни единого мужчины», — докладывал вице-губернатор Латроб. Цены взлетели до небес: с приезжего брали два фунта стерлингов только за право сойти на берег, столько же стоила койка в ночлежном доме.

Золото находили поначалу около Балларата, а затем у Каслмейна, Бендиго и в десятках других «жильных мест». Прихватив кирку и лопату, мешок с мукой и пакет чая, золотоискатели устремились на северо-восток, прокладывая путь через безымянные холмы и долины; не успевал пронестись слух о чьей-либо удаче, к примеру, о том, что «выпал фарт на реке Овенс», как там лихорадочно начинали копать. Нередко золото лежало прямо на поверхности — стоило лишь нагнуться, чтобы подобрать его; самородки находили у корней деревьев, в траве или в песчаном русле обмелевших рек. Знаменитый самородок, нареченный «Привет пришельцу», весом 2284 унции и стоимостью 9534 фунта стерлингов, был открыт на глубине… пяти сантиметров.

К 1853 году в Мельбурн ежегодно прибывало до тысячи судов, деньги в неразберихе спекуляции потеряли всякую стоимость. Цены на землю в городе подскочили до 200 фунтов за фут — в пять раз выше, чем в Лондоне! Старатели загребали деньги лопатой, чтобы тут же спустить их. После долгих месяцев изнурительного труда на прииске душа жаждала кутнуть — и удачники прикуривали сигару от пятифунтовой банкноты, ставили вместо кеглей бутылки французского вина, прибивали к копытам лошадей золотые подковы.

В Австралии всегда ощущалась нехватка женщин; на заре колонизации, во времена каторжников, несколько сот девиц из исправительной колонии, прозванных «гриновским штучным товаром»[1], доставили сюда из Англии, чтобы поселенцы смогли обзавестись женами. Теперь положение изменилось: проститутки стаями разгуливали среди наспех сколоченных лачуг на окраинах Мельбурна; свежеиспеченный богач-золотоискатель, желавший пустить пыль в глаза, устраивал шутовскую свадьбу с одной из девиц и на глазах у шокированных обывателей катил в карете по Коллинз-стрит с разодетой в парчу и бархат «невестой».

В первое время на золотых приисках действовал «сухой закон», но весьма скоро он превратился в фарс и был отменен; питейные заведения расплодились как грибы и не испытывали недостатка в клиентах. Повальное пьянство, острая нехватка полицейских и бесконтрольность со стороны чиновников привели к тому, что преступность расцвела пышным цветом, превратившись в серьезную проблему. На приисках не умолкала стрельба, поножовщина сделалась заурядным явлением, разбойники устраивали засады на дорогах, грабя старателей, возвращавшихся с золотом к побережью, убийства совершались прямо на улицах Мельбурна.

Старая гвардия поселенцев — овцеводы-скваттеры, первыми захватившие окрестные земли, — воспринимали эти события почти как конец света. Одни видели в них безумство черни, грозившее «новой Французской революцией». Другие, такие, как декан местного собора Макартни, считали, что «расшатались все общественные устои, большинство людей лишилось разума, а остальных парализовал страх».

Некто Д. Пьюзли, писатель-путешественник безукоризненной респектабельности, с ужасом делился впечатлениями от Мельбурна той эпохи: «Это — современный Вавилон, филиал ада на Земле, город драчунов, мошенников и пьяниц… В 1852–1853 годах спекуляция, разбой и беспорядки в Виктории достигли апогея; добыча золота и цена на землю тоже подскочили к этому времени до наивысшей точки. Грабители и убийцы орудовали абсолютно беззастенчиво, уверенные в полной безнаказанности; стражи порядка совершали столь выгодные сделки, заколачивая по тысяче в день, что им было не до арестов нарушителей закона; купцы и лавочники не заботились ни о чем, кроме как о наживе, а пройдохи и картежники пожинали обильный урожай…»

И все же объективность требует сказать, что за фасадом этой кутежной вакханалии в колонии продолжалась и другая жизнь: фермеры возделывали землю, горожане строили дома, а предприниматели, сумевшие устоять перед соблазнами «золотой лихорадки», успешно вели дела. Так или иначе разгулу и беззаконию первых лет нашествия искателей легких денег понемногу стал приходить конец. Нет, запасы золота не исчерпались, просто старатели выбрали лежавшие на поверхности россыпи, и теперь драгоценный металл приходилось добывать в глубоких шахтах. Место золотоискателей-одиночек заняли сотни и тысячи рабочих, нанятых золотопромышленными компаниями, платившими твердое жалованье. Важной отраслью хозяйства становилось производство шерсти, а позднее — зерна; многие ремесленники из числа новых иммигрантов убеждались, что они в состоянии прокормить семью в городе, не отправляясь на рудники. В итоге цены постепенно стабилизировались.

К концу 50-х годов к Балларату протянули железнодорожную ветку, а связь между наиболее густонаселенными частями колонии обеспечивали дилижансы дорожной компании, организованной молодым американцем по фамилии Кобб. Вскоре дилижансы предприимчивого Кобба колесили по всей Австралии, а его курсировавшие между золотыми приисками «левиафаны», запряженные двадцатью двумя лошадьми, брали за раз до 100 пассажиров — рекордное количество для той эпохи. Короткое время спустя телеграф соединил Мельбурн с Аделаидой и Сиднеем. Быстроходные клиперы добирались из Англии до Мельбурна вокруг мыса Доброй Надежды за два месяца с небольшим; строившийся Суэцкий канал должен был значительно сократить путь, так что изоляция континента отходила в прошлое.

К 1860 году Мельбурн окончательно обрел вид солидного города. Он живописно раскинулся на берегах реки Ярры, широкие прямые улицы освещались газовыми фонарями. К описываемому периоду он уже имел университет, публичную библиотеку, здание парламента колонии, несколько коммерческих банков и муниципальных парков, засаженных привезенными заморскими деревьями. В Королевском оперном театре на 4000 мест ложа на спектакль с участием примадонны, певицы Катерины Хэйс, стоила 12 гиней; полдюжины драматических театров ставили Шекспира, Шеридана и водевили — грандиозные перемены по сравнению с недавними временами, когда театр служил придатком питейного заведения, куда ни одна уважающая себя женщина не ступила бы ногой. В Креморнском парке, разбитом по образцу лондонских, имелись свой театр, галерея восковых фигур, танцзал и зверинец; там же в парке можно было послушать духовой оркестр, развлечься полетом на воздушном шаре и полюбоваться фейерверком. Огромной популярностью пользовались скачки, особенно розыгрыш Мельбурнского кубка. А в дни решающих соревнований по крикету парламент переносил свои заседания на вечер.

В моду вошли европейские танцы — кадриль, полька, вальс; тысячи гостей съезжались на субботние балы в только что построенный Выставочный павильон. По большей части это были состоятельные горожане в собственных экипажах — дамы в кринолинах, мужчины с распушенными бакенбардами, в цилиндрах. Днем, судя по рассказам, а также прелестным рисункам и акварелям тех лет, по оживленным центральным улицам катили кареты, двуколки и омнибусы; железнодорожная ветка вела к станции Килда, где отдыхающих ждали гостиницы и морские купальни (раздельно для мужчин и женщин). В фешенебельных пригородах выросли огромные викторианские особняки и кокетливые виллы с висячими садами и обращенными к реке бельведерами. В богатых домах жили на широкую ногу. Содержать трех служанок-ирландок, повара, кучера и садовника считалось обычным делом; столовое серебро, мебель и портьеры доставляли из Европы (местный колорит обеспечивали коврики из шкур кенгуру и разноцветные веера из перьев лирохвостов); обильная викторианская кухня дополнялась изысканными австралийскими блюдами, среди которых особо ценился жареный черный лебедь в винном соусе. Излюбленным развлечением сделались пикники, именовавшиеся «лесными вылазками»; в жаркий летний день «чистая публика» отправлялась на лодках вверх по Ярре полюбоваться на диковинных птиц и кенгуру-валлаби, выпить шампанского и обсудить местные новости.

Скваттеры в буше тоже жили безбедно — в комфортабельных усадьбах с широкими верандами, москитными сетками в спальнях и даже ванными с горячей водой. Изобилие пищи приводило к настоящему обжорству: обычный завтрак состоял из куриного яйца… впридачу к бифштексу в полкило весом. Англичанин Энтони Троллоп, приехавший навестить своего сына, так описывает социальный статус австралийских скваттеров: