Читаем Дом в сто этажей онлайн бесплатно

Вам, наверное, интересно узнать, откуда у меня такая шишка на лбу. Она теперь не такая большая, как раньше, но вам, наверное, всё равно интересно. Мне, например, это было бы здорово интересно. Поэтому я думаю, что и вам. Если так, то я вам расскажу, — и почему шишка, и про всю мою жизнь за эту неделю.

Во-первых, у меня есть папа и мама. Папу я зову Гриша, а маму просто «мама». Только Гриша просто геолог, а мама повар-геолог. Они вместе всегда уезжают, каждый год уезжают на несколько месяцев. Я очень без них скучаю, но вовсе не расстраиваюсь, когда они едут искать полезные ископаемые, потому что я без них отдыхаю. Уж очень они меня любят. Они меня одевают во всё самое лучшее, дарят мне всегда целые кучи игрушек и следят за моим поведением. «Не говори этого, не делай того, не сиди так, не замочи ноги, не пой на улице, не спи на левом боку, не соси палец, не пускай стрёлки в окно…»

В общем, я без них отдыхаю. А когда отдохну, тут-то они и приезжают. Мама такая красивая всегда, до неузнаваемости. Ну, просто самая красивая. Это, конечно, её дело, если хочет быть поваром, пусть будет поваром, но вообще она такая красавица, что прямо как эти… кинозвёзды. Даже покрасивее. Только Кларушка с ней и может сравниться. Кларушка — это наша учительница по пению в школе. На уроках мы, конечно, называем её по имени-отчеству, а когда без неё про неё говорим, то просто Кларушка. Все её у нас любят, а я так просто от неё без ума. Она такая молоденькая-молоденькая и такая красивая. Если бы эти кинозвёзды её увидели, да ещё когда она поёт, они бы поумирали от зависти. Ой, как она поёт! Сразу видно, что любит это дело больше всего на свете. И я люблю. Особенно я на улице петь люблю. Всегда пою. Даже если какие-нибудь неприятности. Запою — и сразу всё по-другому. Будто всё хорошо. Только Гриша с мамой мне петь на улице не велят. Следят за моим поведением.

Теперь, во-вторых… хотя лучше всего просто, без «во-вторых» и «во-первых». Так вот, кроме Гриши и мамы, была у меня ещё сестрёнка. Звали её Катька, и когда мне было семь лет, ей было целых четырнадцать. И вот однажды случилось знаете что? Пришли к нам какие-то тётя и дядя и стали Катьку обнимать, целовать… Плакать стали. И Катька вдруг стала плакать. А потом и Гриша с мамой заплакали. И мне захотелось. Просто стоим и все плачем. Потом мне сказали, что дядя-то и тётя — Катькины папа и мама. Она у них в войну пропала, а Гриша с мамой её взяли и сделали своей дочкой. Мне об этом раньше не говорили, чтобы Катька от меня не узнала, что она приёмная. Зачем ей об этом знать, она ведь всё равно как родная.

Вот и уехала от нас Катька. Знаете, как все плакали? Потом всё-таки перестали. Теперь Катька на юге живёт, где-то в степи, в колхозе, с мамой и с папой. Они к нам иногда в гости приезжают, а мы к ним. Только, по правде говоря, меня туда ни разу не брали, не помню уж почему.

И ещё у меня есть дядя. Мамин брат. С нами живёт. Только вы не думайте, что он такой уж дядя, совсем настоящий. Для меня он просто Павка, Павлик. Я его иногда Павличек зову. Мы с ним здорово дружим, хотя мне нет ещё десяти лет, а ему двадцать два. Вообще-то Павка не такой уж большой, а всё-таки большой. Он уже в армии служил. Когда вернулся, стал работать в каком-то комбинате. Там щётки делали. Всякие. Зубные, пол натирать, для подметания — всякие. Ерунда, в общем. Конечно, щётки нужны, без них жизнь была бы просто трудной, но мне не нравилось, что Павка щётки делает. Позор для дяди. Да и ему это щёточное дело скоро надоело. Видно, здорово оно ему надоело, если он даже вилку щёткой называть стал.

В общем, он оттуда ушёл и стал шофёром. И сейчас он шофёр. Это дело ему очень нравится, он ещё в армии был шофёром, и мне даже непонятно, зачем он сначала за щётки взялся.

Так вот, если бы не Павка, никакой шишки на лбу у меня не было бы, да и вообще мне не о чем было бы вам рассказывать.

В то утро Павка разбудил меня рано-рано, часов в шесть, хотя летние каникулы уже начались.

— Вставай, — говорит, — надо тебя в порядок привести. Смотри, пока я буду в поездке, думай об отличном поведении. Сейчас будем тебе бант повязывать. Синий.

Как только он это сказал, кончилось моё терпение, я — бряк на пол и… Ой! Что же это я?! Вот это да! Вот это у меня память! Совсем я вам забыла сказать, что я ведь девочка. Болтала, болтала, а про это забыла. Ну конечно! Зовут меня Светка. А фамилия моя Мухина. И учусь я во 2-м «Б». В третий уже перешла. Я самая маленькая в классе. По росту, конечно. Только всё равно меня первую замечают. Из-за банта. Бант у меня надо всеми торчит. Огромный. Это Павка виноват, я об этом ещё расскажу. Про то, в чём он виноват. У нас, знаете, какие прозвища в классе дают? Разные. Даже представить себе трудно. Вот меня, например, легче всего Мухой звать. Потому что у меня фамилия такая, и потому что я ростом маленькая. Но меня всё равно по-другому зовут: «Светка-конфетка». А самый мой большой враг — Вовка Тузов, Тузик. Он самый сильный в классе и больше всех меня дразнит. Он в нашем доме живёт. Злой человек.

Так вот, значит, лежу я на полу и молчу. Совсем рано ещё, шесть часов утра, а я на полу лежу. И не потому, что я капризная. Просто моё терпение лопнуло. А Павка ходит по комнате с синей лентой в руках и меня уговаривает. Вот он какой человек, мой дядя. Ужас.

А я лежу и молчу. Надоела мне такая жизнь. Когда Гриша с мамой уезжают, от них-то я отдыхаю, но вообще я совсем не отдыхаю. Из-за Павки всё, потому что он меня очень любит и следит за моим поведением. Больше, чем Гриша с мамой. Он почти всю получку на меня тратит, платья мне покупает, туфли, кружева всякие, пирожные, конфеты, игрушки зачем-то — вот как он меня любит. И всё про поведение говорит. Чтобы я была красивая, послушная, училась хорошо, вежливая была и ещё — скромная.

Петь он мне на улице не разрешает, говорит: «Иди чинно»; если я, например, хочу в снежки поиграть, он мне велит сидеть дома и вышивать. И вот что смешно: когда я в школу прихожу, я ничего сделать, как другие, не могу. Вот странно, да? Вы, наверно, думаете, что если мне дома жизни нет, так я в школе всё по-своему делаю. Ничего подобного. В школе я не смеюсь, не бегаю, не шучу, тихая такая сижу. Важная. Послушная. Вообще-то в школе так и надо — тихо себя вести, но я ведь и после школы такая, даже когда мы все домой идём. Это они меня переделали, Гриша, мама и особенно Павка. Я такая важная всё время, чинная, скромная. Я бы хотела, как другие, побегать, даже, может быть, подраться, честное слово, только ничего у меня не выходит. Да и неловко как-то: всегда огромный бант на голове, воротничок крахмальный, большой, да ещё кружева какие-нибудь. Из-за этого меня и зовут Светка-конфетка. Особенно Тузик дразнится. Вовка Тузов. Он мне зимой, например, говорит:

— Подержи клюшку.

— Давай, — говорю.

Он дал и как захохочет:

— Ха-ха-ха! Кто же так держит клюшку? Вверх ногами. Конфетка!

А я ведь и правда не умею. Хотела однажды гвоздь забить — и раз себе по пальцу!

— Никаких трудовых навыков, — сказал наш октябрятский вожатый Женя из 8-го «А».

Так вот, значит, лежу я на полу и не хочу бант завязывать. Павка мне каждое утро новый бант повязывает. Сделает из меня куколку и бежит на работу. А я в школу иду сама не своя.

Сегодня Павка на десять дней уезжает. Он на своей машине к Чёрному морю едет, повезёт туда разные аппараты для какого-то кинофильма, там кинофильм снимают, а Павка ведь шофёром на студии работает, я забыла сказать. Теперь десять дней тётя Маруся, соседка, будет за моим поведением следить и чтобы я банты утром повязывала: её Павка попросил.

Я, значит, лежу на полу, а Павка расхаживает по комнате и так спокойно мне говорит:

— Вставай, вставай. Не надо лежать на полу. Сейчас мы тебе бант сделаем. Нужно красивой быть. Вставай, а то запачкаешься или простудишься и вообще.

А я лежу и молчу.

— Ну, вставай, — говорит, — пора привести себя в порядок. Синий бант — что может быть лучше?

А я лежу и молчу и делаю вид, что ничего не слышу. На кошку смотрю. Это не наша кошка, бабушки Берты, Гришиной мамы. Бабушка Берта к своей подруге в Житомир поехала, в гости на три месяца. Она еле-еле Гришу с мамой уговорила на это время взять к нам Ласточку. Гриша с мамой всё неткали, не хотели брать; они животных любят, а кошек терпеть не могут. Только баба Берта их уговорила; она кого хочешь уговорит, вроде Павки она.

— Вставай, вставай, Светик, — говорит Павка. — Пол холодный. Пора уже встать. Давай бантик повяжем.

Ласково так говорит, а я лежу, молчу и чувствую, что вот ещё немного, чуть-чуть ещё, и он меня уговорит. Сколько раз так бывало.

Тогда я решила про что-нибудь другое думать, чтобы совсем Павку не замечать и не поддаваться.

Стала про Чёрное море думать. Там жарко, красиво, вода такая тёплая, синяя, даже зелёная чуть-чуть — я на картинке видела, сама я ведь там не была. Хорошо бы там поплавать. Плывёшь, на волнах качаешься, вверх-вниз, вверх-вниз. Можно весь день плавать, такая там теплынь. Только я ведь плавать не умею. Они меня вообще к воде не подпускают. Я, наверное, в классе единственная такая.

— Смотри, какой бантик, — говорит Павка. — Сплошное загляденье. Вставай, Светочка.

И вдруг я села и как крикну:

— Нет!

— Это как же так «нет»? — удивился Павка.

— Нет и нет. Ни за что. И не думай.

— Ну, — сказал Павка, — что это с тобой?

— Ничего, — говорю, — не хочу я, чтобы тётя Маруся за моим поведением следила. Я хочу с тобой поехать, к Чёрному морю.

— Что-о?! — сказал Павка, потом охнул и сел.

— Вот то, — говорю. — Еду с тобой. А не возьмёшь, я пойду и утоплюсь.

— Ка-ак?! — говорит он.

— Так. Пойду и утоплюсь. И не будет меня. Плавать-то я не умею. Так и знай. Лучше уж возьми меня с собой.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет и нет. Это опасно.

— Тебе не опасно, а мне опасно?!

— Нет — и всё! Туда пять дней ехать, обратно пять. Нет. А где ты спать будешь?

— Где и ты.

— Я в машине сплю.

— Ну и я.

— Что-о?! Нет, нет. Все.

— Тогда утоплюсь, — сказала я, — или убегу.

— Только посмей! — говорит Павка.

— Ладно-ладно, поезжай, — говорю, — потом сам увидишь. Ещё поплачете.

— Да-а, — сказал Павка. — Что же это, а?

— Поезжай, поезжай, — говорю.

— Нет, ты серьёзно? — говорит Павка.

— Сам потом увидишь, — говорю.

Павка задумался. А я сижу на полу, жду, а у самой сердце колотится.

— Та-ак, — сказал Павка, — ребёночек растёт.

— Скоро утону, — говорю я, — лучше уж возьми меня с собой, а, Павка? Жалко ведь всё-таки, если утону. Мне знаешь как себя жалко! Уж лучше поедем, а? Тогда и бант сейчас повяжем.

— Да-а, — сказал Павка, — дожили. Довоспитывали ребёнка. — Ладно! Едем! — вдруг сказал он.

Ой! Что тут было! Ласточка прямо заметалась по комнате — так я с полу вскочила и к Павке бросилась. Повисла у него на шее. Хохочу и целую его.

— Павличек, Павличек, — говорю, — дядя мой ненаглядный.

— Ладно, ладно, слезай, — стал меня уговаривать Павка, — собирайся. Твои меня убьют, когда узнают.

— Не убьют, Павличек, нет! Только поругаются маленько. Ничего. Не бойся. А то бы я утонула. Совсем бы ведь плохо было!

— Ладно, ладно. Собирайся. Зубную щётку возьми, мыло, пасту, одеколон, носки, ленты. Да, бант повяжи! Платье приготовь. Я сейчас на студию поеду, погрузить всё надо, потом заеду в магазин, надо тебе спортсменки купить, а то в чём ты поедешь.

— Да, — говорю, — и брюки какие-нибудь, а то ведь платья-то перепачкаю.

— Да, да, — говорит Павка, — конечно.

— Купи рубашку клетчатую, — говорю, — и майку.

— Всё, всё, — говорит, — всё куплю. Бант повяжи. Привет.

И уехал. А я собираться стала… Два часа незаметно пролетели. А потом я целых три часа мучилась, дожидаясь Павку. Всё из окна выглядывала, не идёт ли его машина. Еле дождалась.

Павка мне рубашку привёз красивую, и ещё он где-то мне брюки достал, с лямками, комбинезон называется, и спортсменки. Я всё на себя надела, потом мы Ласточку отдали тёте Марусе, закрыли дверь на ключ и пошли в машину садиться.

— Вот смотри, это машина, — сказал Павка.

— Да ну? А я думала — лошадь, — говорю.

— Не балуйся, веди себя прилично и слушай, — говорит Павка. — Вот это дверца. Всего у машины четыре колеса.

— Ну, — говорю, — теперь я всё знаю. Поехали.

Хорошо сидеть в кабине. Как в маленьком домике. А домик на месте не стоит, всё время едет. Хорошо ехать.

Мы уже почти целый день едем. Когда Павка за рулём сидит, он какой-то другой делается. Ещё бы, ему нужно внимательным быть. Вот он и сидит внимательный. Крутит баранку. Баранка — это руль так называется. Я это совсем недавно узнала, час назад, когда Павка остановил машину, сказал, что нужно заправиться, и тогда из белого домика вышел дяденька, вынес какую-то кишку, вставил её в нашу машину, налил нам бензин, и мы заправились. Я стала руль крутить, а Павка говорит: «Не тронь баранку». Все, кроме меня, наверное, давно знали, что баранка — это руль, а теперь и я знаю.

Хорошо ехать. Кругом поля, вон речка течёт, солнышко садится, мимо синенького домика проехали, а вон корова стоит, на нас смотрит, рогатая такая, рыжая, а вон ёлочки растут, маленькие, как игрушечные, а теперь снова поля — и вдруг я запела.

— В чём дело? — спросил Павка.

— Пою, — говорю, — разве не ясно?

— Ясно, — сказал он, — но почему?

— Так, — говорю, — нипочему. Просто попеть захотелось. Здесь ведь не улица.

— Да-а, — сказал Павка, — сообразительный ребёнок, — и замолчал.

А что он может сказать? Действительно, здесь ведь не улица.

И я снова запела.

Сначала я спела «Широка страна моя родная», потом «До чего же хорошо кругом», потом «Цып-цып-цып-цып-цып, цыплятки», потом «За черникой, голубикой», ещё я спела «Мой Вася», а потом снова «До чего же хорошо кругом».

Тут я маленько запыхалась, передохнула и, знаете, вдруг сама сочинила песню. Честно, я не вру. Называется: «Машина наша мчится».

По-моему, ничего, а? Только, если вам не очень нравится, вы не смейтесь, ладно? Я никогда ведь раньше песен не сочиняла. Как-то не приходилось.

Сижу и пою: