Читаем Дом с дверью в небо онлайн бесплатно

Если читатель сочтет сюжет данной книги фантастическим, то мне следует сказать заранее: автор уверен в реалистичности описанных событий.

И если после этого читатель решит, что автор – сумасшедший, тогда мне следует напомнить: быть может, сумасшедший – это тот, кто видит чуточку больше?..

«Случается, я бываю счастливым и парю в облаках… Но небо уходит, а я остаюсь… Остаюсь, пришпиленный к земле в качестве дополнения к гербарию… А хочется, чтобы – наоборот: я ушел… а небо осталось…»

Руслан Смородинов

Пролог

Я была в том позволительно счастливом студенческом возрасте, когда все можно и ничего не глупо. В том приключенческом возрасте, который по-французски звучит примерно так: «Elle n’est plus une fleurette, mais pas encore une cerisette» – что означает: «уже не цветочек, но еще не вишенка». Тогда я, конечно, себе не нравилась и удивлялась вниманию к своей персоне, а сейчас смотрю на свою единственную выжившую новогоднюю фотографию, сделанную в большом уютном доме, важно возвышающемся над пышными боярскими шапками лип…

И вижу юную девочку с дерзким маленьким ртом, картинно подведенным багдадно-кирпичной пылью; с солнечной прядью волос, выбившейся из-под кружевной косы… Девочку с яркими темными глазами, смотрящими сквозь время и пронзающими остро все пространство между мною тогда и сейчас. И это шифоновое платье изумительного девонширского оттенка, так яростно и живо заставляющее сиять желтым золотом глаза… Острый локоть, отставленный позерски в сторону, на котором алым следом – тонкая полоса над высокими перчатками цвета шампанского. И Александр /как жаль!/, не смотрящий в кадр, упирающийся тяжелым взглядом в мою макушку, залитую светом. И все мы, такие театрально великолепные в своей молодости, ветрености… И аккуратная, словно вся накрахмаленная, Люда с белой чертой пробора на голове. И «накармененная», с тяжелыми брызгами красных серег, Оля. И грузная Оксана, стоящая полубоком и вмещающая в кадр большой, поглаживаемый бережной рукой живот. И загорелый поджарый Вовка в неизменной тельняшке, карикатурно сунувший сигарету в рот. И очкастый, долговязый Витя с вытянутым удивленным лицом. И Егор, сузивший в треугольники черные глаза и напрягший спортивную грудь. И баба Лида, одуванчиком белым застывшая чуть поодаль… Все это, боже, заколдованный кадр из прекрасной ленты вырезанный, словно украденный, бережно мною хранимый. Драгоценный кадр за несколько минут до чуда.

У всего есть начало, которое случается, когда уже произошел конец. Закручено, но, вот черт, как же верно! Ведь до того, как попасть в тот дом, из сказки перенесенный, нужно было решиться на отчаянный шаг.

Часть 1

Я стояла перед ней совершенно голая. И это было не в переносном смысле, когда все тайное в голове оказывается вывернутым и брошенным к ногам публике, жаждущей крови. Нет. Голая, в прямом смысле.

Вот он – заключительный аккорд сентября, последняя точка моей обычной студенческой жизни.

Минуту назад я могла умереть. Как и все обитатели этой квартиры. Руки мои продолжали трястись. Но Клавдия Петровна привыкла к хождению по хлипкой дощечке между жизнью и смертью. А что же ей не привыкнуть, если она уже здесь, на Земле, создала свой личный ад.

Причем спасла всех нас именно я. А не она и не эти двое из соседней комнаты – мужчины, тоже мне! Голая я выбежала из ванной или нет – нечего таращиться во все глаза, застыв как памятники.

Я им, этим студентам-новобранцам, начала кричать (ничем не тряся, между прочим, – в общем-то, трясти особо нечем – худая, как кукла-марионетка с руками-ногами-палочками):

– Колонку! Быстрее колонку выключайте! Воду отключили!

А они… Ну в общем, я сразу поняла, что они – девственники, и побежала выключать сама. А эта советская уродина – колоночка времен СССР с рычагами-усами черными – трещала, из нее уже ржавчина сыпалась… Жуть! Она давно, бедняжка, надрывалась на издыхании последнем и не выключалась, когда воду перекрывали. Но Клавдия Петровна не сдавалась.

– Мембраночку просто вовремя поменять – и еще сто лет, родимая, прослужит, – повторяла хозяйка, пружинками своими на голове, крашеными в баклажановый, потряхивая. И брови еще тонкие-тонкие (ниточки, что называется) натягивала повыше – и сразу один-в-один – злая завуч.

А мне не то чтобы мыться, мне на кухне сидеть и жевать бутерброд было страшно, когда эта старая колымага-колонка подмигивала огоньком-глазом, поскрипывала и шипела, как поезд, начавший ход.

И после пережитого мною ужаса, Клавдия Петровна зашла к нам с Людой в комнату и принялась меня же (голую, между прочим) обвинять в случившемся.

– И все из-за чего! – Она энергично обмахивалась веером – хвостом ободранного павлина. – А, чертовы приливы! Хоть бы форточку открыли – дышать нечем, сидите закупоренные денно и нощно!

Я уже успела схватить полотенце и халат, но не одевалась, а стояла, прижав спереди и то и другое. Руки тряслись, но уже не от страха, а от гнева. Вернее, предчувствия дальнейших нравоучений.

– Из-за того, что намываетесь кажный день! Вы видели, как я моюсь?

Боже, избавь нас от этого зрелища!

Однокурсница Люда сузила лепестками глаза и отвернулась к стенке, сжимая губы в полуулыбке.

– Ну тряпочкой там протерлись – и все! – Клавдия Петровна показала энергичную пантомиму, как именно следует это делать.

– Воду отключили и колонка чуть не взорвалась из-за того, что мы намываемся? – Люда была хладнокровна – настоящий педагог.

О, я завидовала ее сдержанности. Хотя здесь, у Клавдии Петровны, это именно выдержка. Солдатская. Когда юный бедолага стоит у Вечного огня, не шелохнувшись. В белых перчатках, подтянутый, красиво прижав карабин 50-го года выпуска. И на лице его отрешенное выражение. Неживое. Фарфоровое. А рядом – пятнадцатилетние девочки-кокетки, желающие сфотографироваться.

Клавдия Петровна, отстраняя прилипающий от пота халат, принялась рассуждать, как ужасно стирать «кажный» день, и что ее кофта выглядит новой, потому что не стиралась ни разу.

Но у меня-то в голове уже щелчок сработал. У себя в голове я уже рылась в сумке и искала номера бабушек, сдающих комнаты. Благо телефоны у нас в университете заранее взяла. После того, как Клавдия Петровна объявила, что у нее от наших «макарон, которые варятся в открытой кастрюле, обои на кухне отклеиваются». Но можно было и чуть раньше, когда она заметила, брови свои мерзко натянув, что умываться по утрам нужно холодной водой – «нечего попусту газ в колонке переводить – денюшка-то капает». А если воды холодной «дурынды испужались», то можно и в чайнике подогреть. Хотя, конечно, лучше б уж холодной, потому что «пар из чайника валит и сырюгу в квартире наводим для чахотки».

В общем, мысленно я уже чемодан собранный по ступенькам тащила, и сквозь все это воображаемое действо услышала ее удаляющееся, из коридора звучащее:

– Мальчиков надо держать. С мальчиками куда проще сладить. И форточку хоть бы открыли, в жарюге сидят.

Короче, на ночь глядя я решила ехать по совершенно неизвестному адресу. Любому.

Одевшись, села на ковре и принялась вытряхивать содержимое сумки:

– Где эти бумажки с объявлениями!

– В ночь ехать собралась? – спокойным тоном училки осведомилась Люда.

– Да, – услышала я свой невозмутимый голос и почти удивилась.

– Ты время видела?

– Ну сколько? – я бросила взгляд на часы, но девять вечера меня не впечатлили. Вернее, впечатлили, но не остановили: – Да где эти адреса? Повыкидывала с чеками старыми…

– Вон там, у тебя под пяткой, – Люда все еще была равнодушна.

Я вытащила листочек с номером телефона. Мятый и крошечный.

– Роковое объявление, – зачем-то произнесла я, еще раз удивившись самой себе и не подозревая, что слова мои окажутся пророческими.

И вскочила, нацепив толстовку на халат. Какое-то мгновение стояла, замерев с листочком в руке, и смотрела ошеломленным взглядом на Люду. Она сидела на кровати, красная, с распаренным лицом, с большим кулем из полотенца на голове, по-турецки скрестив ноги. Полы ее короткого плюшевого халата расходились, обнажая белые ляжки (вот тут было за что подержаться). Эх, мне бы такие…

– Волосы хотя бы высуши, – лениво произнесла Люда, разматывая полотенце на голове.

– Пойду в подъезд, чтобы эта, – и я махнула на дверь, – не подслушивала.

– И куда это на ночь глядя? – протянула начальственно Клавдия Петровна, выскочившая из своего зала на мою возню в коридоре.

– Я на минуту, – буркнула я, и замок щелкнул, громко и неприязненно.

– Курить что ли… – послышалось ее глухое из глубины закрывшейся квартиры.

– Я не курю, – процедила сквозь зубы самой себе, спускаясь по лестнице.

Постояла, прислонившись лбом к оконному стеклу между этажами. Приводила мысли и дыхание в порядок. Вот сейчас. Конец, который дает начало. Вот он. Можно ощутить, словно интуиция осязать может. И это чувство почему-то страшно. Как все неопределенное. За мутным окном размывались огни чужого города в сиянии издалека прилетевших ветров. Пришла мысль о северных ветрах. Еще без очертаний, неясная мысль. Проскользнувшая. Голая ветка сухого дерева постукивала скорченным пальцем и елозила по стеклу.

Наконец я набрала номер с листочка. Послушала несколько коротких гудков и нажала на сброс. Не сейчас. Снова перевести дыхание. Остановиться еще раз. Почувствовать перерыв во времени и пространстве.

И снова «вызов». Один гудок и голос, словно из кривых линий огней города растущий.

– Алло, – голос уставший, мужской, молодой.

Отсчет пошел.

Мужчина в квартире у бабушки, сдающей комнату?

И где-то в груди зияющая бездна раскрылась, и мелкие-мелкие камешки посыпались градом в «арзамасскую» тьму. Что это? Было ли так? И вспомнился холод могильных плит, и пустая тропинка меж ними с сухими, мертвенно-ржавыми, дрожащими на ветру волосинками травы.

– Алло, – повторил голос.

– Я по объявлению, – произнесла, нервно рисуя на окне ломаные ветки.

Ведь еще можно нажать «отбой» и захлопнуть разом навалившееся, раскрывшее жуткую пасть пропасти.

– А-а, девица. По поводу комнаты.

Я подышала на стекло, и ветви под моим пальцем закрутились виньетками. Сухое дерево за окном заскреблось с удвоенной силой.

– Послушайте, прежде чем я передам трубку хозяйке дома… – (дома? не квартиры?) – Хочу вас предупредить, – он выждал паузу. – Вам, правда, не стоит здесь оставаться. Вы звоните поздно, значит, комната нужна срочно. И если вам негде переночевать, то приезжайте на одну ночь. Но потом… Я советую уехать сразу же – утром. А еще лучше, положить трубку прямо сейчас.

И на этой ноте на том конце провода обозначился еле уловимый женский пожилой голос: «Хто звонит? Саша, хто звонит? Дай трубку!». И громкий, ее же:

– Я слухаю!

– Здравствуйте, я по объявлению и мне срочно нужна комната, – выпалила на одном дыхании, чтобы не передумать.

– Ты его не слухала?

– Кого?

– Да Сашу, с которым говорила? Он – квартирант. Вполне приличный человек – просто шутник, ей-богу. Видишь, унучка, я даже побожилась!

Пальцы сухого дерева под натиском ветра ударились в стекло и медленно сползли вниз.

Класс! Просто шутник!

– Ночью только надумала чиво-то ехать. Темень на дворе – глаза повыкалыват. Ну да ничиво. Поймем, коли спешка какая. Люди, ей-богу! Не звери какие…

И тут я услышала удаляющееся и затихающее, квартирантом сказанное:

– Вы уверены, что все мы…

В глаза ударил свет фар заворачивающей в проулок машины. Я отвернулась от окна. На лестничной клетке этажом выше сидел черный кот и сверкал стекляшками глаз.

– Шутник! Хочешь, еще раз побожусь? – сказали на том конце провода. – А ты, унучка, записывай вулицу…

Через минуту сгребала вещи и бросала в чемодан. Романтично летали кофты, размахивая рукавами, юбки совсем не поэтично плюхались лепешками. Книжки и тетради с лекциями сложила аккуратно – не посмела быть грубой. Филолог. Любящая слово. Как-то так.

«Просто шутник»? Господи, только бы не оказался сумасшедшим. Сумасшедшим не в хорошем, безбашенном таком смысле, а в смысле диагноза, с печатью и подписью главврача.

Я ощупала обивку старого кожаного чемодана под крышкой. Края гладкой и блестящей ткани махрились, и зияла дырка в самом низу.

Люда рылась в баночках с лаками для ногтей, подставляя каждую поочередно к свету.

– Тебе не страшно? – она не повернула головы и продолжила протяжно-лениво: – Ну утром бы поехала.

Я оторвала ладонь от обивки, накинула крышку на гору вещей и села сверху, соединяя края.

– Захар Иваныч, вы так долго служили нашей семье, – уговаривала я чемодан. – Можете сделать одолжение и застегнуться?

Два железных замка отозвались щелчками.

– Надо будет на колесах чемодан купить, – рассуждала я.

– Ты слышишь, какие умные вещи тебе говорю, коллега? Не страшно ехать?

Я подняла на Люду глаза туманные и безнадежно, тихо произнесла:

– Тяжелый чемодан. А я – психопатка. Пора, коллега, смириться. Будете ночью без меня плакать.

– А вы, коллега, я так полагаю, смеяться?

– Сардонически.

Я взглянула на темный квадрат окна, медленно подошла. Внизу, из земли торчали сухие стволы деревьев – серо-белые в свете фонарей. Их ломаные руки неуклюже царапали черноту. Я задернула шторы.

– Кстати, это не квартира, а дом.

Люда резко обернулась, что совершенно не свойственно ее флегматическому темпераменту:

– И удобства на улице. Будешь попу зимой морозить, – выдавила она по-лягушачьи и хихикнула: – И вообще, ты себя слышишь? В Москве. Частный сектор. В котором. Живет. Бабушка. Я правильно расставляю акценты в устной речи, коллега?

Я ехала на такси во тьму, забрызганную рекламными вспышками. Голова освежалась, гнев на Клавдию Петровну отпустил. За окном – неопределяемая местность – гематитовый мрак, растекшийся по стеклу. Какой-нибудь дряхленький домишко с туалетом во дворе и ненормальным квартирантом. Да и бабушка слишком ласковая – таких еще не встречалось мне. И дом в центре Москвы – фата-моргана, не иначе.

Пальцы, сжатые в кулаки, начали неметь. Я съежилась, внутренне дрожа.

В салоне удушающе пахло новой обивкой – запах бесконечных перелетов, навсегда въевшийся в меня. Вытащила из кармана «Орбит», чтобы заглушить приступ тошноты.

Самолеты… из прошлого выпорхнувшие. У меня с ними не сложилось ни дружбы, ни понимания. Хорошо, хоть жвачка в кармане оказалась.