Читаем Дом обреченных онлайн бесплатно

Как только я, борясь с холодным ветром за обладание моим плащом и шляпкой, увидела усадьбу, подумала, не ошиблась ли. Действительно этот старый, неприветливый помещичий дом не пробудил во мне ни малейшего отблеска воспоминаний прошлого.

У меня возникла вторая мысль: возможно, не стоило сюда приезжать. Да, в этом доме я родилась, я была из рода Пембертон, здесь родился мой отец, а еще раньше — дедушка. Но какие надежды я могла на это возлагать, если в памяти не возникали ни годы, проведенные здесь, ни даже люди, окружавшие меня в детстве.

Люди… Я стояла на пронизывающем ветру, слушая звук колес экипажа, скрывшегося за поворотом подъездной аллеи. Лицо и руки окоченели. Я вглядывалась в старый дом елизаветинской эпохи и. гадала: «Что за люди живут здесь, кто они, и почему я не могу их вспомнить, и как они примут меня спустя столько лет?»

Потом я подумала о письме. Какой неожиданностью было получить по почте изящный конверт с голубой маркой «Виктория» за два пенни. Поскольку адресовано оно было моей матушке, я отнесла его к ней в комнату, пока она спала, и положила у кровати, надеясь обратить на него ее внимание, когда она проснется. Но тем же вечером, поднявшись в ее комнату, я обнаружила, что письмо исчезло без всяких упоминаний о нем со стороны матушки. Возможно, у нее были на то свои основания, и, поскольку тогда ей очень сильно нездоровилось, я решила не расспрашивать ее об этом.

Письмо я обнаружила неделей позже, разбирая после похорон ее немногочисленные пожитки. Зачем она сохранила его, мне никогда уже не узнать, хотя теперь я понимаю, почему она не хотела сообщать мне о его содержании. Впрочем, в этот день, выйдя из экипажа и борясь с ветром за свой плащ, я не имела ни малейшего представления о том, на какую запутанную дорожку заведет меня это письмо. Поскольку если б я это знала, то никогда не вернулась бы в Пембертон Херст.

Вернувшись, я совершила дерзкий шаг, вооружена я была немногим более, чем странным письмом и воспоминаниями моей матери, которая скупо и отстраненно говорила об этом месте. Теперь, когда я увидела дом, передо мной снова возникло лицо моей матушки, которая иногда смотрела на меня со странным выражением. Этот взгляд я украдкой ловила на себе не раз, словно она изучала меня, как будто ожидая что-то рассмотреть. Когда я, наконец, став постарше, спросила ее об этом, она просто ответила: «Ты — настоящая Пембертон».

Так я узнала, что чем-то существенным связана с этим домом, и что действительно я когда-то жила там, но все же в моих воспоминаниях это было белым пятном. И моя мать за все двадцать лет нашей жизни в трущобах Лондона крайне мало рассказывала о прошлом. Но теперь у меня было письмо. Так что я вернулась.

В этот хмурый день существовала и другая причина для моей нерешительности, поскольку, набравшись смелости приехать сюда, я собирала в памяти кусочки и обрывки легенд, которые слышала об этом месте. Будто бы над Херстом простерлась завеса зла. Истории о черной магии и призраках. Россказни, которые выдумывают крестьяне мрачными ночами и которые заставляют благородное сословие держаться в стороне. И теперь, когда я обозревала это старое серое здание, а на ум приходили истории, случайно услышанные в поезде и в деревенской гостинице, все, что я видела, было просто мрачным старым домом в георгианском стиле, усыпальницей лучших времен.

Итак, я стояла перед этим домом в зимний день 1857 года. Дом был величественным и внушительным, но мрачным, с запущенной территорией. Я сказала, он был возведен в георгианском стиле? Частично да, но изначально дом был построен во времена Тюдоров, георгианский был поздним, наиболее узнаваемым. Это был элегантный солидный старый дом, вполне под стать благородным особнякам вдоль Парк-Лейн в Лондоне. Но, что удивительно, территория была в плачевном состоянии, совсем неухоженная. Переднему двору нечем порадовать глаз: подъездная аллея из гравия, решетки в темном плюше, бурно разросшаяся трава и чахлые деревья. Хотя это всего лишь участок запушенной местности, но в нем виделось нечто устрашающее и непокорное, казалось, он почти хвастается своей величавой свободой, бросая вызов попыткам ограничить ее. Деревья, покушавшиеся на край подъездной аллеи, были дикими созданиями, шумящими на ветру и швырявшими мертвую листву и сухие ветки. Пришедшие в упадок цветочные клумбы вернулись в свое естественное состояние — комьев земли и сорняков. В ветвях над головой пронзительно кричали птицы. Солнце внезапно скрылось за горизонтом. Пембертон Херст начинал производить впечатление, соответствующее местным легендам.

Я заколебалась, на душе стало тревожно. Теперь, когда спустя столько лет, я оказалась здесь, что-то удерживало меня. Почему-то в тепле моей лондонской квартиры, с кошкой и чайником, мысль приехать погостить в прекрасный старый дом моих предков казалась заманчивой. И в поезде мне представлялись картины пышных ужинов и ярко горящих каминов. Но потом, на станции Ист Уимсли, на меня стали бросать странные взгляды. Имя Пембертон вызывало тревожную реакцию. Даже кучер экипажа с неохотой повез меня сюда. И теперь, в волнении стоя перед сумрачным старым зданием, я начинала спрашивать себя, не потерпели ли крах мои ожидания.

Но мне необходимо было побороть эти маленькие страхи. Было множество вопросов, которые требовали ответов, и казалось, Херст — единственное место, где я смогу их найти. И, пожалуй, самым главным была моя потребность снова оказаться в кругу семьи. Двадцать лет назад, в тот самый год, когда принцесса Виктория была коронована Королевой Англии, я была внезапно и грубо вырвана из моего дома, лишена своей семьи и брошена жить среди чужих людей. Это и было настоящей причиной того, что я сегодня осторожно поднимаюсь к дому шаг за шагом, одной рукой держа сумку, другой — сжимая полы плаща. Мне необходимо вновь увидеть семью, не важно, насколько чужими они могли оказаться для меня теперь, и заявить права на прошлое прежде, чем вступать в будущее.

Я стояла на пороге дома, где родилась, чтобы встретиться с людьми, которые были моими братьями и сестрами по крови, предвкушая теплую встречу, счастливые объятия и долгие часы за воспоминаниями. Хотя, остановившись перед старинными потертыми дубовыми дверями, я была напугана, обнаружив, что не вернулся ни малейший фрагмент воспоминаний.

Разве не ступеньки обычно служат излюбленным местом для детских игр? Тогда почему же, приготовившись стукнуть большим дверным молотком, я не могла вспомнить своих игр здесь с братом Томасом? Почему моя память так упорствовала, все оставалось настолько чуждым, словно я прежде никогда не бывала тут?

Я опустила молоточек, чтобы еще секунду подумать. Теперь я могла отвернуться от этого пугающего дома и вернуться в Лондон, который я знала и любила, чтобы вновь встретиться со своими друзьями. В этом доме я не знала никого. Не было даже тени воспоминаний, которые могли бы мне подсказать, что его обитатели из себя представляют и как они примут меня, незнакомку, которая носит их имя и в жилах которой течет их кровь? Останутся ли они чужими мне или распахнут объятия в радостном приветствии?

На ум мне сразу пришло письмо двоюродной бабушки Сильвии, напоминая о том, что это было в определенном смысле приглашение, что эти люди действительно ожидали меня. И теперь, когда умерла моя матушка, которая когда-то жила в этом доме, моим долгом и перед ней, и перед Пембертонами было откликнуться на зов.

Пожалуй, надо было сначала телеграфировать, подумала я, стоя перед дверью. Или хотя бы послать письмо, чтобы сообщить, что я приеду вместо своей матери. Но я решила, что не подобает оповещать Пембертонов о ее смерти в обычном письме. Правильней было бы сообщить им об этом лично. И двоюродная бабушка Сильвия, несмотря на то, что я ее не помню, по крайней мере, заслуживала личной благодарности за свое приглашение.

Отбросив последние сомнения и расправив плечи, я ударила по дереву массивным дверным молоточком.

Прошла целая вечность прежде, чем дверь отворили, и оттуда брызнул сноп света, заставив меня на мгновение закрыть глаза. Когда же я открыла их, то увидела крупный силуэт с ореолом над головой.

— Здравствуйте! Я Лейла Пембертон. Не могли бы вы сообщить моей тете Сильвии, что я приехала?

Последовала такая пауза, что я усомнилась, достаточно ли громко я говорю. Кроме того, вокруг меня свирепствовал ужасающий ветер, и сильно шумели деревья. Но когда я уже собиралась повторить свои слова, раздался резкий голос: «Вы — Лейла Пембертон?»

— Да, это я. А теперь не могли бы вы доложить обо мне моей семье и позволить мне войти…

Наконец коренастая женщина отступила, чтобы дать мне дорогу. Я поспешила пройти внутрь, прежде чем ветер унес бы мою шляпку, потом сделала быстрое движение руками, в попытке привести себя в порядок. Волнение утихло. Я взглянула на женщину и обнаружила, что вижу два бледно-голубых глаза и разинутый от удивления рот.

— Что-то не так? — спросила я, слегка встревожившись.

— Лейла Пембертон? — шепотом повторила женщина.

— А разве я не сказала? Это мое имя. — Я гадала, не является ли и эта женщина частью тех далеких воспоминаний, если она так странно озадачена. Знала ли я в своем раннем детстве эту круглую тевтонку? Может быть, мы пели вместе песни или танцевали вокруг дерева? — Пожалуйста, доложите о моем приезде тете Сильвии. Я надеюсь, она ожидает меня.

Рот захлопнулся, и глаза вошли в свои орбиты. Когда миновало первое потрясение, женщина смогла овладеть собой.

— Вы говорите, мисс Сильвия ожидает вас? — У нее был легкий прусский акцент. «Сильвия» в ее устах звучало как «Сильфия».

— Да, ожидает.

Неловкая пауза была нарушена шагами у входа и словами: «Кто там был, у двери?»

Вторая женщина, не такая массивная и не такая домашняя, вероятно, хозяйка этого дома, вдруг тоже застыла от удивления.

— Дженни! — прошептала она.

— Нет, это не Дженни. Я ее дочь, Лейла.

Взгляд второй женщины метнулся к домоправительнице.

— Лейла? — произнесла она шепотом. — Вы Лейла?

Я не могла определить, на чем она сделала акцент, говоря: «Вы Лейла?» или «Вы Лейла?», но, в любом случае, никогда прежде я не видела никого до такой степени удивленным. Тетя Сильвия наверняка писала от имени всей семьи, и они должны бы уже некоторое время ожидать меня.

— Да, я Лейла, дочь Дженни. Наверное, вы не думали, что я приеду вместо нее. Простите, это было очень легкомысленно с моей стороны…

— Вместо нее! — вторая женщина недоверчиво сощурилась. — Милое дитя, мы не ждали ни вас, ни вашу матушку. Какое потрясение! — И ее рука театрально взлетела к груди.

— Извините, но это именно я.

— Что вы, мы никогда не надеялись вновь увидеть вас. Лейла, Лейла. Милосердные небеса, вот так сюрприз!

Чуточку более любезно и отстранив домоправительницу, которая продолжала глазеть с разинутым ртом, женщина постепенно приняла подобающий вид и выступила вперед, простирая руки. Слабая улыбка растянула ее губы, а голос стал глубоким и теплым. Только глаза оставались жесткими.

— Пожалуйста, прости мою неучтивость!

— Вы — тетя Сильвия?

Ее взгляд снова скользнул к домоправительнице.

— Нет, дорогая, я не тетя Сильвия. Но вновь увидеть тебя, маленькая Лейла, спустя столько лет!

Значит, я ошиблась. Ее удивление было вызвано не тем, что она перепутала меня с моей матерью, а тем, что она вообще увидела меня. Я удивилась, почему двоюродная бабушка Сильвия не сообщила о своем письме остальным. Мы обменялись любезностями, как будто действуя по сценарию, потом я слегка отступила, чтобы еще раз взглянуть на эту мою родственницу, которая начала вызывать у меня неприязнь.

У нее было довольное невзрачное лицо со слегка выпученными глазами, одета она была со вкусом, в коричневое бархатное платье с модными оборками и пышным кринолином, а линия талии мысом сужалась в букву «V». Волосы по моде разделены на прямой пробор и стянуты на затылке в высокий узел с завитками над ушами. По морщинам на ее лице, провисшей линии подбородка и по обильной седине в волосах я заключила, что ей за пятьдесят, возможно, ближе к шестидесяти. Поскольку я не знала никого из членов семьи Пембертон, то не имела представления о том, к кому обращаюсь.

Словно прочитав мои мысли, она снова протянула руку.

— Я Анна Пембертон, твоя тетя и невестка твоей мамы. Ты, возможно, не помнишь меня… — Она осеклась, но потом быстро продолжила: — Или помнишь?

— Совсем не помню. А должна помнить?

Ее смешок был принужденным, но приятным. Другая женщина, бочкообразная в своем переднике, продолжала с недоверием смотреть на меня, и, возможно, ей требовался особый приказ, чтобы удалиться. Дело было не столько в ее недоверчивом отношении ко мне, сколько в нелепом поведении тетушки Анны, которая излучала слабые сигналы тревоги за моей головой. Эта чеширская улыбка тонких губ, тронутых косметикой, была лишь обманчивой личиной, прикрывающей истинную реакцию на мое появление. Несмотря на свои улыбки, рукопожатия и слова приветствия, тетя Анна явно была не рада видеть меня.

— Гертруда, подайте наконец чаю в гостиную. — Она нетерпеливо прищелкнула пальцами, и женщина подчинилась приказу.

— Свою сумку оставь здесь, слуга отнесет ее в твою комнату. А пока тебе надо отдохнуть. Как же это, такой холод!

Поскольку ее предложение выпить чаю и отдохнуть относились ко мне, я почувствовала настоятельную необходимость выяснить сначала ответ на один вопрос.

— Можно ли мне увидеться с моей тетей Сильвией?

Анна медлила с ответом. На короткий миг ее улыбка дрогнула, она подыскивала слова. Так мы и стояли в освещенном холле, двое чужих, хотя нам и было о чем поговорить, обменяться множеством новостей, но стена отчуждения разделяла нас. Очевидно, тете Анне хотелось выяснить, почему я здесь оказалась, поскольку она явно ничего не знала о письме Сильвии. В то же время было ясно, что вопрос с моей двоюродной бабушкой довольно тонкий.

— Пожалуйста, — мягко сказала она, — давай пройдем в гостиную. Тебе, должно быть, не терпится присесть и снять свою шляпку. Скажи, ты добиралась поездом?

Я неохотно подтвердила.

— Гринвичская ветка на Брайтон, но я вышла в Ист Уимсли и взяла экипаж.

Тетю Анну передернуло.

— Кошмарные штуки, эти поезда! Я сама никогда не ездила на них и не собираюсь. Я всегда говорю, что, если бы Бог хотел, чтобы мы путешествовали таким манером, он дал бы нам колеса.