Читаем Дом хрустальный на горе… онлайн бесплатно

Так уж повелось, что судьбу редких по значимости людей чаще всего определяет время и место рождения, и избежать этих обстоятельств почти невозможно, особенно когда природа наделяет такого человека качествами очевидно неординарными. Скорее рано, чем поздно ему становится тесно в уюте родительской домовитости. Это тем более странно, поскольку большинство людей к тому и стремится, что надо воспринимать как явление абсолютно нормальное, но только не для тех, у кого, как говорится, «душа кипит, а сердце плачет». Вот я как раз о таких и хочу сказать…

Другое дело, какими путями неординарная личность выходит на столбовую дорогу своей яркой жизни из узкого круга деревенской юности и куда потом её пути устремлены, а главное, насколько впоследствии духовно и житейски сохраняются связи той личности со своей малой родиной. Чаще ведь если уходит, особенно из глухомани, то навсегда, возвращаясь к родным «плетням» лишь сенсационными публикациями, шумными телепередачами, вселенской известностью и почти никогда лично.

Ельцин, например, будучи Президентом России, к своей родимой станции Бутка, что в Свердловской области, ближе, чем на полторы сотни километров, и не приближался, а народный артист Михаил Ульянов в глухое сибирское село Бергамак, где появился на свет, приехал лишь однажды, уже в конце жизни, заслуженно усыпанный всеми возможными почестями в золотом обрамлении.

Я это говорю отнюдь не в качестве осуждения, а скорее – в констатацию, поскольку жизнь подчас складывается так, что «родное гнездовье» в памяти избранных брезжится настолько далеко, что с расстояния собственной вселенской известности видится не более чем светлым пятнышком с иллюзорными ощущениями, что если что и было, то в какой-то далёкой и малоправдоподобной жизни.

В этом смысле Мурат Ахеджак – безусловно, человек уникальной редкости. Куда бы ни заносила его судьба, на какие бы высоты она его ни подымала, он всегда утверждал и словом, и делом, что родной аул для него оставался главным местом жизни.

Я думаю, это объясняется просто: в нём, по большому счёту, никогда не было того «генеральства», что кардинальным образом преображает личность, чаще всего преисполненную избытком властных возможностей, особенно когда они (эти возможности) появляются достаточно рано. Более того, он нередко говорил, особенно если ему хотелось освободиться от служебных условностей и перевести беседу в доверительное русло:

– Давай поедем ко мне в Псейтук, там и потолкуем…

И вот там, в ауле Псейтук, традиционное адыгейское гостеприимство множилось на те степени человеческого обаяния, которые он удивительным образом пронёс через всю свою стремительную, до боли короткую, но чрезвычайно наполненную жизнь…

В памяти любого, кто хоть однажды общался с ним, а тем более – в родовом доме, что на берегу Кубани, навсегда оставалось ощущение непривычной для нынешнего времени искренности, особенно когда ты, гость, понимал, как непросто подобным людям в силу высокого служебного и общественного положения держать, как говорится, качество «лица». То есть в любых положениях оставаться самим собой и быть тем Муратом, кого с малых лет отличали улыбка и характер редкой искренности…

Может быть, только сейчас я начинаю осознавать, что духовный мир поколения Мурата сформировал человек, которого советская идеология воспринимала (если так можно оценить) с полупрезрительной и снисходительной усмешкой. А зря!

Никто столь продуктивно не размонтировал «марксистско-ленинское мировоззрение», отлитое в многопудье неподъёмных томов, как это сделал Владимир Семёнович Высоцкий, хриплым голосом с некачественных магнитофонных лент с лёгкостью перекрывая всю меднотрубную мощь митинговых оркестров, что гремели во славу победившего социализма в стране, с утра занимавшей очереди за колбасой, шапками из кролика и стиральным порошком. И если моё поколение, близкое к так называемым «шестидесятникам», слушая Высоцкого, позволяло себе, в основном, хихикать в кулак, воспринимая политику двойных стандартов (говорить одно, а делать другое) как нечто неизбежное, с чем приходится мириться, то поколение Ахеджака, рождённое под вещие аккорды великого провидца, покорно соглашаться с обречённо-привычным уже не желало.

В истории (а уж тем более – в нашей) это стало единственным случаем (по крайней мере, известным мне), когда человек, вооружённый лишь гитарой и хриплым голосом, увёл за собой миллионы молодых единомышленников, а власти, окаменевшие в давно отмерших догмах, этого даже не заметили, а когда заметили и неуклюже засуетились, было уже поздно.

Сколько отроков того времени исступлённо грохотали тогда по гитарным струнам, пробуя на твёрдость свои ломающиеся голоса поэтическими призывами Высоцкого! В том хоре звучал и голос мальчишки с густоволосой, лохматой головой из крохотного адыгейского аула. Он пронёс любовь к Высоцкому и бардовской песне через всю свою жизнь.

пел «под Высоцкого», старательно обрывая гитарные струны, убеждённо наговаривая для себя основные нравственные ценности, с которыми пройдёт путь до самого своего последнего часа…

Много раньше, ещё в пору начала его политической деятельности, у меня однажды была возможность подискутировать с ним о значении и месте Высоцкого в отечественном искусстве, в частности – поэзии, где Мурат твёрдо настаивал на самых высоких оценках его творчества.

Первокурсник Мурат Ахеджак. 1979 г.

Поводом для дискуссии стало телевизионное интервью Андрея Вознесенского по случаю очередной годовщины кончины Владимира Семёновича, где Вознесенский рассказывал, как трогательно-внимательно Володя относился лично к нему, и в подтверждение приводил телефонный разговор, в котором он пожаловался Высоцкому, что никак не может достать в дом новогоднюю ёлку. Каково же было изумление, когда за час до курантов в дверь кто-то позвонил. Открыв, Вознесенский увидел Володю в сопровождении двух шкафообразных амбалов, и в руках у него была роскошная ель, каких в Москве и не встречали – разве что только у семей членов политбюро…

– Высоцкий ведь при жизни не увидел напечатанной ни единой своей строчки, – горячился Мурат. – Они, друзья его мнимые, считались мэтрами, литературными «маршалами», располагали огромными возможностями, однако ему только обещали, покровительственно похлопывая по плечу: дескать, старайся, Володя, работай над собой, а там посмотрим. А чего смотреть, он ведь уже и тогда на три головы был выше их всех, а благорасположения вынужден был искать… Вот ёлку принёс! Так и ушёл из жизни, не подержав в руках своего сборника, о чём мечтал мучительно, в то время как макулатура про флаги-стяги печаталась миллионными тиражами… – убеждённо говорил Мурат.

Что я мог возразить, если всё так действительно и было! Более того, по аналогии мы вспомнили и другого литературного «великомученика» – Александра Вампилова, который если и захватил какой-то свой успех, то самый краешек. А иркутский театр, который сейчас носит его имя, в пору жизни драматурга и на порог его не пускал, хотя уже были написаны «Утиная охота», «Прощание в июне», «Старший сын». Увы, пророков в нашем отечестве как не было, так и нет! – такой вывод мы тогда сделали оба…

Меня в ту пору удивила не столько кавказская категоричность молодого собеседника, сколько его литературная осведомлённость. Я тогда не знал, что мама его – учительница литературы, более того, одна из лучших в Адыгее, особенно в области русской словесности. Зато я уже был хорошо осведомлён, что сам Мурат Ахеджак профессионально вроде бы весьма далёк от гуманитарных процессов, поскольку после окончания строительного факультета Краснодарского политехнического института работал в Кропоткине. Сперва в передвижной механизированной колонне, в короткие сроки поднявшись от мастера до начальника ПМК. Потом он стал депутатом местного совета, где почти сразу избран председателем.

Городок Кропоткин в пору нашей первой встречи, прямо скажем, был не по размеру (да и не по чину) политически скандалёзен, и если чем-то и славен, то скорее памятью о знаменитом теоретике русского анархизма и густыми паровозными гудками старейшего в крае железнодорожного депо.

Что касается политических скандалов, в ту пору это было в порядке вещей, ибо препирались все, даже на уровне края: выясняли не столько кто умнее, а кто главнее. Особенно, как тогда стали выражаться, на уровне «муниципальных образований», то есть городов, и прежде всего – краевого центра, где это занятие стало просто «фирменным» публичным развлечением на глазах у изумлённых телезрителей.

А уж в Кропоткине, помнится, тогдашний «демократически» избранный мэр был, что называется, «мужчина с норовом» и старательно его (норов) обслуживал. Насколько мне помнится, при всяком удобном случае посылал несогласных с ним в разные стороны, причём в крайне ультимативной форме.

По этой причине появление (а я в то время возглавлял ГТРК «Кубань») кропоткинского представителя повергло меня в уныние. Особенно если учесть, что в те годы избирательный водораздел чаще всего проходил по линии дискуссий в телевизионной студии. А характер тех «дискуссий» нередко имел тенденцию к копированию взаимоотношений на экране знаменитого уже в то время «революционной горячностью» Владимира Вольфовича с популярным политиком «новой формации» и любимцем женщин Борисом Немцовым.

К счастью, у нас в ГТРК дело до публичного обливания друг друга соком не доходило, но крайние определения в оценке оппонентов иногда присутствовали. Скажу больше – кто только тогда не рвался в эфир, чтобы заполучить поддержку избирателей в борьбе за депутатское кресло, и кого только я не видел в своём кабинете, особенно в разгар избирательных кампаний, – от кинозвёзд и героев-космонавтов до самопровозглашённых казачьих «генералов», а чаще людей, которых к власти на пушечный выстрел нельзя было пускать.

Но в отличие от многих, депутат из Кропоткина оказался не только чрезвычайно молодым по возрасту, но и приятно обаятельным по впечатлению. Он не рвался лично на экран, а лишь довольно деликатно сообщил, что недавно к своим городским обязанностям председателя местной Думы добавил ещё работу по руководству краевым отделением движения «Яблоко» и хотел бы выяснить возможности представительства этой партии на телевидении и радио.

Мы с ним довольно дружески поговорили на эту тему, и, к моему удивлению, он с пониманием отнёсся к тому, что в период избирательных кампаний проблемой «дележа» эфирного времени занимается не председатель ГТРК, а избирательная комиссия. Но в разговоре вдруг выяснилось, что в самое ближайшее время в край приезжает глава федерального «Яблока» Григорий Явлинский, кстати, крайне популярный в то время человек, вызывающий симпатию многих телезрителей, прежде всего – чеканностью своих экономических формулировок, может быть, не совсем правдоподобных, но весьма завораживающих.

Именно Явлинский был автором программы «500 дней», в которой обещал в такой срок пройти путь от пустых продуктовых полок к изобильной жизни в целом по стране, о чём при всякой возможности говорил с подкупающей вдохновенностью.

Пользуясь случаем, я предложил Явлинскому выступить в авторской программе «Встреча», которую вёл в качестве журналиста каждую неделю. Программа была популярна, прежде всего, потому, что там вне зависимости от политической ориентации выступали по-настоящему значимые люди, по-разному мыслящие, но одинаково и безусловно интересные зрителям.

Я думаю, в крае не было ни единого сколько-нибудь заметного публичного лица, с которым бы мне тогда не удалось вести диалог в рамках именно этой программы. Это и политики высокого ранга: Н. Кондратенко, Е. Харитонов, А. Ткачёв, Н. Егоров, В. Самойленко, В. Бекетов, В. Дьяконов; руководители средств массовой информации: П. Придиус, В. Смеюха, С. Поживилко, С. Шипунова; врачи: В. Порханов, В. Оноприев, Т. Аркадьева; писатели: В. Лихоносов, В. Логвинов; деятели культуры, учёные, спортсмены, артисты, в том числе Иосиф Кобзон, Юрий Григорович, Виктор Захарченко, Леонард Гатов, крупные хозяйственные руководители, предприниматели, но самое главное – в нашей программе «Встреча» на равных принимали участие деятели высшего федерального уровня: В. Черномырдин, В. Жириновский, С. Степашин, С. Шойгу, А. Лебедь, Н. Рыжков, генералы Л. Рохлин, К. Пуликовский, И. Родионов, А. Николаев, депутат Е. Лахова, адмирал Э. Балтин и многие другие знаменитые люди, поэтому заполучить в программу ещё и Григория Явлинского было действительно заманчиво.

– А что, это возможно? – недоверчиво спросил Ахеджак.

– Ну конечно!

– И сколько будет стоить? – последовал следующий вопрос.

Я понимал, о чём идёт речь. В ту пору в практику средств массовой информации уже входила так называемая коммерческая составляющая (обычная, кстати, сегодня). Проще говоря, когда с большинства выступающих телевизионные организации брали деньги, и, как я понимаю, немалые.

Но видит Бог, я провёл сотни таких передач, беседовал с самыми различными людьми, но никогда о деньгах даже не упоминал, и это могут подтвердить все, с кем я тогда общался. Нам тогда удавалось сохранять в эфире не только разумное политическое равновесие, но и проявлять к каждому человеку, выступающему на нашем экране, уважительное, гостеприимное отношение, когда любой денежный вопрос в нашу пользу даже не обсуждался.

Да, мы не могли платить положенный в таких случаях гонорар, но и никогда не позволяли себе брать деньги с людей, которые своим присутствием на экране и создавали авторитет любой телерадиокомпании. Поэтому появление на нашем канале Явлинского только добавляло очков этому авторитету.

Примерно всё это я и объяснил моему молодому симпатичному собеседнику, который вскоре вновь появился у нас, но уже в сопровождении самого Григория Алексеевича Явлинского.