<p>Михаил Дынкин</p><p>Дом Фауста</p><p>Дом Фауста</p>Говорят, дьявол отправил Фауста прямиком в ад. Душа чернокнижника вылетела через потолок, оставив в нём дыру с обугленными краями, которую ещё долго не могли заделать. Позднее в доме Фауста химичил (вернее – алхимичил) Эдвард Келли. Об Эдварде Келли (и, соответственно, о Джоне Ди) я прочёл всё, что только можно прочесть: варианты биографии, романы (Майринк, Акройд), книги по енохианской магии. И, конечно, ни в одной из версий гибели этого загадочного человека дом Фауста даже не упоминается. И всё же каким-то удивительным образом две смерти – Келли и Фауста – смешались у меня в голове, то есть я почему-то решил, что в преисподнюю отправился именно Келли, и случилось это в том самом доме. И как только я это решил, моё сознание отсекло всю противоречащую ошибке информацию. В итоге лет двадцать я пребывал в некой параллельной реальности, где умирающий Фауст перевоплотился в умирающего Эдварда Келли.
Что касается дома Фауста, я видел его своими глазами. Это было чудесной пражской осенью, в 2003 году. Я приехал в Прагу со своей второй женой, которую очень любил. (Пройдёт несколько месяцев и наши отношения начнут рушиться, но той осенью я был почти счастлив.) И вот, в один из дней мы отправились к дому Фауста. Я попросил пожилого, благодушного на вид чеха подсказать нам дорогу. Оказалось, что чех учился в России и неплохо говорит на русском. В общем, чех вызвался нас проводить. Мы дошли до дома Фауста, где и распрощались. Выяснилось, что в доме Фауста теперь аптека и медицинская лаборатория (да, собственно, не «теперь», а сравнительно давно). Всё, что мне оставалось, это кружить вокруг и заглядывать в окна.
И вот – и это самое странное в моей истории – я увидел совершенно пустую комнату, стены с отслоившейся краской, опрокинутую на пол лестницу и дыру, дыру в потолке, дыру с обугленными краями. Ту самую, через которую дьявол отправил Келли в ад. Хотя на самом-то деле в ад отправился
Фауст. И нет, мне не примерещилось. Возможно, помещение ремонтировали (самое разумное объяснение), но дыра в потолке была такая, какой она и должна быть, такая, какой я её себе и представлял. Да и не в потолке дыра, а в самой реальности – до головокружения ненадёжной – подменяющей на своих шахматных досках одни фигуры другими; изымающей из сознания всё, что помогло бы нам обнаружить подмену.
<p>«говорить и не о чем и не с кем…»</p>говорить и не о чем и не с кемветерок колеблет занавескипод густой соседский матероки как будто лыбится сурокчто ни деньна жизненном отрезкене о чем и не с кем говоритьметроном отсчитывает ритмБоже, ты зачем меня оставил? —человечек маленький и старыйповторяет, плачет и гориттолько Бог ему не отвечаетОн и сам печален и случаенодинокий, маленький такойв общем, зря его не беспокойлучше окна от греха закройразверни газету, выпей чаю<p>Гостиная предчувствие снега</p><p>«В предчувствии снега ты станешь светлей и колючей…»</p>В предчувствии снега ты станешь светлей и колючей,душа истончится, а тело проснётся летучим.И выпадет, будто счастливый билет лотерейный,смешная фигурка в каракулях чёрных деревьевпод нашим окошком, во мраке промозглом плывущим,в предчувствии снега, в преддверии вьюги грядущей.Что делать мне с этим? Я сам проседаю и мёрзну;не соты и сети – скорее, пустоты и звёзды,не губы и руки, всё чаще – узоры, кристаллы…В предчувствии снега обнимемся мы и растаем,и снова воскреснем, и в вихре закружимся страшномто порознь, то вместе над городом, быть переставшим.<p>«Он держал её за руку, даже когда засыпал…»</p>Он держал её за руку, даже когда засыпал.Так любил, что боялся разжать онемевшие пальцы.А любовь, что Фортуна, изменчива, вздорна, слепа.Всё стоит над душою, вставай, говорит, просыпайся.Ей хотелось свободы, а где ту свободу возьмёшь,если этот болван повиликой тебя оплетает.Ненавидела так, что посмотрит на кухонный ножи мечтает о том, как… Хорошее слово «мечтает»,но не в этом контексте. А боязно всё же уйти:сорок с хвостиком, знаешь ли, дочка-подросток, квартира…А как выпустил руку – прости, причитала, прости.Так любила его, что и мёртвого не отпустила.<p>«Жили порознь, а думали – вместе…»</p>Жили порознь, а думали – вместе.Пролагали нехитрый маршрут.Посещали воскресные мессы,соблюдали шаббат и кашрут.Или то, скажешь ты, или это;что-то автор рассеянным стал,словно вышел за рамки сюжетаили смотрит в волшебный кристалл.А в кристалле чего не бывает,а в кристалле не видно ни зги,разве только снежинки летаютв пустоте, да и те из фольги.Но случается тихое утро,и по светлой окружности сновчасовая спешит за минутной,а минутная валится с ноги ложится мечом между нимипод будильника хохот и свист…И садится спиной к героинеошарашенный протагонист.Всё пытается взять себя в руки(худо-бедно, а в брюки он влез)и, впечатан в сетчатку старухи,покрывается инеем весь.<p>«Она скользила по оси абсцисс…»</p>Она скользила по оси абсцисс —невидимой, однако достоверной,над крытою верандой, если внизвзглянуть. Потом над улицей – примернов двух с половиной метрах от земли,смущая припозднившихся прохожих…И выходил из гавани зимыпустой трамвай и плыл ошую тоже.И одесную расступался сквер;там тополь левитировал облезлый.И падал снег (и был он тёмно-сер)и пальцы отмораживал болезный.Сомнамбулой, лежащей на спине,покачиваясь на волнах воздушных,глаза открыла женщина, но незаметила прижатое к подушкелицо, принадлежащее кому?Любовнику, супругу, незнакомцу?Ему же снилось – он идёт к окнуи валится, сворачиваясь в кольца;становится узорчатой змеей,окутанной пьянящей дымкой серной.И параллельным курсом под землёйперетекает в мир четырёхмерный.<p>Дачное</p>Шмель летит или толстая пчёлка,нарезает круги над Вечоркой.На Вечорке варенье стоит —земляника, открытая банка.Забирается в будку собака,мордой в лапы уткнётся и спит.Комары позудят и отстанут.Игроки, накурившись, расставятофицеров, царей и солдатна доске чёрно-белого мира,и затикает солнце, что мина,превращаясь в багровый закат.Во второй половине июляжизнь прекрасна и воздух из тюля,а едва упадёшь на постель,заскулит заполошное эго,ослеплённое яркостью снега,оглушённое лязгом костей.<p>«Из пункта А выходит поезд…»</p>Из пункта А выходит поезди едет в некий контрапункт.Так начиналась эта повесть,которую сочти за трудпрочесть, а впрочем, нет, не стоит.И так всё ясно: поезд, ночь.Мужик, уставший от историй,на нижней полке (ты точь-в-точь)покачивается, печален.Напротив – девушка с веслом.Они беседуют за чаемо том, что умерли весной;о том, как ждали на вокзале,в руках – пустые рюкзаки,о том, какие под глазамибывают страшные круги…Что ж, мы и сами умирали,дрожали, сидя у окна.А поезд мчался по спиралииз контрапункта в точку А.<p>Мячик</p>Шёл, фонари считая, думал:на пятом Таню обниму.А Таня притворялась дурой,хотя и сохла по нему;изображала недотрогу,косилась в сторону… Но вотсидит и смотрит долго-долгона округлившийся животв своей квартире на Софийской,идёт на кухню, пьёт кефир;ждёт мужа – усики и фиксы,а в голове всё тот же фильмпрокручивают что ни сутки:подъём, автобус, служба, дом…Он ненавидит эту суку,кладёт под жало валидол;тоскует, выгнувшись в кроватимонументальной запятой.В четверг – серебряная свадьба,рукой подать до золотой.Два внука – девочка и мальчик.Два серых старческих лица…Смотри, как тонет в речке мячик,как он захлёбывается.<p>Окурок</p>Зажигалка, затяжка, дымок струёй…Птичий город летит, голося.Кучевые чернильными монстрамипожирают замешкавшихся.Пляшут тени в окне занавешенном.Собирается с силами дождь.Если хочешь, добей пересмешника,но не радуйся, если добьёшь.«Это небо, оно не для чайников», —говорит неофиту аскет.Сигарета утешит молчальника,превратится в бычка на доске.Он стоит на краю, обливаетсясмертным потом, боится упастьв облетевшей листвы усыпальницуили в урны зловонную пасть.Красноглазый, с лицом перекошеннымзаметался в давильне подошв…Если можешь, добей своё прошлое,но не жалуйся, если добьёшь.<p>«Спасало, что есть зажигалка…»</p> 
