Читаем Дом онлайн бесплатно

Вэл (9 лет)

Кажется странным, что так много людей, даже когда они не разговаривают, могут производить так много шума.

Каблуки цокают по натертому деревянному полу. Шепот извините меня. Шелест юбок.

Мои пальцы запутались в черной юбке.

Мама сказала, что купила мне её новой, но я знаю, что это не так. У нее был тот запах, который бывает у одежды, когда ее привозят из большого магазина, полного старых вещей других людей. Но я его хорошенько постирала. И, кажется, я вывела запах. По крайней мере, в основном.

Я сжимаю ткань сильнее.

Большинство людей здесь взрослые, и я знаю, что они одеваются не так, как дети, но я все равно чувствую себя… не на своем месте. Как будто я не принадлежу им. Но это глупо, потому что…

«Валентина», — шипит мама, стараясь говорить тихо.

Я опускаю взгляд и понимаю, что случайно задрала юбку выше колен. Я чувствую ее движение прежде, чем вижу его, и успеваю отдернуть руку как раз вовремя, чтобы избежать одного из ее щипков.

Я не смею поднять на нее глаза. Я знаю, что она будет прищуривать глаза, глядя на меня, как она это делает. Поэтому я быстро одергиваю юбку и сажусь прямее, сложив руки на коленях.

Скамья под моими ягодицами жесткая, и мне приходится бороться с желанием поёрзать.

Это мои первые похороны.

Церковь огромная. Намного больше любого места, где я когда-либо была. И выглядит так же, как в фильмах. Очень высокий потолок и цветные окна. Люди, одетые во все черное, с их бормотающими голосами. Причудливые цветочные композиции по обе стороны блестящего гроба. И гигантский портрет папы в рамке из завитков золота.

Я достаточно взрослая, чтобы понимать, что происходит, что такое смерть. И выглядит так, как я себе представляла. За исключением того, что я не знаю, почему мы с мамой сидим здесь в самом конце. Разве мы не должны быть впереди? В первом ряду? Разве там не должна сидеть семья? И хотя папа не жил с нами — он был занятым бизнесменом — мы все равно семья. Он всегда говорил мне, что мы семья.

Мое горло сжимается, и я отвожу взгляд от улыбающегося лица папы и смотрю на свои руки. Мои костяшки становятся белесыми, когда я сжимаю пальцы вместе.

Я хочу спросить маму, можем ли мы пересесть на несколько рядов ближе, но места уже заняты. И она в последнее время стала особенно подлой, так что задавать ей вопросы сейчас кажется плохой идеей.

Я помню, как одна из моих учительниц говорила нам, что каждый справляется с эмоциями по-разному. Но я не знаю, грустит ли она о папе, потому что она вообще не плакала.

Не как я.

Я скучаю по папе. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я его видела. И в последний раз…

Что-то сжимается в моей груди, когда я думаю об этом.

В прошлый раз, когда мама еще спала, он сделал мне на завтрак сэндвич с арахисовым маслом. Он был хорош. И он сделал один для себя и сел со мной за маленький столик. И когда мы закончили половину, я спросил папу, могу ли я жить с ним.

Мама бы рассердилась, если бы услышала, как я это говорю, поэтому я сказала это шепотом.

Мне потребовалось все мое мужество. Но папа любил меня. Он всегда так говорил.

Но когда я спросил его об этом, улыбка сползла с его губ.

Выражение его лица заставило мое сердце сжаться. Поэтому я подвинула свой стул поближе к его и еще тише сказала: «Пожалуйста».

У меня в груди вырывается тихий стон, когда я вспоминаю, как он покачал головой.

Мне так хотелось, чтобы он сказал «да».

Я была уверена, что если я найду время спросить его, он ответит «да».

Потому что он сказал, что любит меня.

Но он не сказал «да».

Он только покачал головой.

Слезы снова наполняют мои глаза, и я слишком занята тем, чтобы смахнуть их, чтобы заметить следующий укол, направленный на мягкое место на тыльной стороне моей руки.

Я подпрыгиваю и крепко сжимаю губы, сдерживая рвущийся наружу крик.

Я даю волю острой боли и смотрю прямо перед собой на фотографию папы.

У нас одинаковый цвет волос. У него были седые волосы, но он всегда говорил мне, что мои волосы такие же, как у него, когда он был моложе. Разные оттенки коричневого. Какие они густые и прямые. Он даже принес мне свою фотографию, когда он учился в старшей школе. Я еще не так стара, но он был прав. У нас одинаковые волосы.

Интересно, можно ли мне оставить себе эту большую фотографию. Я знаю, что ее напечатали такого размера только для похорон, но рамка выглядит очень красиво, и я бы хотела ее себе.

Раздается громкий стук, когда кто-то закрывает за нами тяжелые двери церкви, и в переднюю часть комнаты выходит человек в длинной мантии.

Я сглатываю.

Мама объяснила мне, что сердце папы перестало работать. Что все закончилось в один миг, и он был просто жив в один момент и мертв в следующий. Но я не могу решить, хорошо это или плохо. Действительно ли лучше просто уйти? Я рада, что он не страдал. Я бы этого не хотела. Но разве не лучше было бы знать? Может быть, если бы он знал, он мог бы вернуться домой в последний раз. Может быть, он позволил бы мне остаться с ним, хотя бы на некоторое время.

Мужчина в халате жестикулирует руками, начиная говорить. Должно быть, у него есть микрофон, потому что слова звучат в комнате громко. И я рада, потому что мы так далеко, но я все равно хочу его слышать.

Он начинает с того, что приветствует всех и говорит о том, что его зовут домой. Я не совсем понимаю все это, но потом он говорит что-то неправильное.

«У него остались жена Барбара и двое детей, Кинг и Аспен». Его голос заполняет церковь, когда он указывает на троих людей в первом ряду.

Это неправильно.

Папа не…

Мы его семья.

Я его ребенок.

Я смотрю на маму, но ее глаза смотрят прямо перед собой, ее челюсть дергается, когда она стискивает зубы.

Комната все еще наполняется словами этого человека, но я не могу их понять.

Я сажусь прямее, вытягиваю шею, пытаясь разглядеть людей, о которых говорит мужчина.

Произошла ошибка.

Но потом я вижу это. Затылок мужчины, сидящего в первом ряду. Он выше тех, кто сидит вокруг, и его волосы точно такого же оттенка, как у меня.

Точно такой же оттенок, как у моего отца.

Как?

Я наклоняюсь вперед, пытаясь увидеть другого человека, девочку, но рука моей мамы ложится мне на ногу. Кончики ее пальцев впиваются в мое бедро, молчаливое и болезненное послание сидеть смирно.

Жена? У папы есть жена?

Но что это значит?

Я рискнула еще раз взглянуть на маму. На этот раз она смотрит на меня сверху вниз, подзадоривая меня издать хоть звук.

Я не…

Я ничего не говорю.

Я просто обнимаю себя, пытаясь удержать сердце внутри тела.

Что происходит?

Мои глаза смотрят вперед, но я застряла в другом месте. Выражение лица отца, когда я спросила, могу ли я жить с ним. То, как он покачал головой. Как он приезжал только раз в несколько месяцев.

Я моргаю, наконец-то осознавая, сколько здесь людей.

Он жил здесь.

Мой отец, должно быть, жил здесь, в городе.

Сегодня нам потребовалось всего двадцать минут, чтобы доехать сюда.

Он был так близко все это время.

Он был так близко и навещал нас всего раз в несколько месяцев.

У меня начинает жечь горло.

Он называл меня своей маленькой Валентинкой. Своей идеальной девочкой. Он говорил мне, что любит меня.

И я его так любила.

Но он солгал.

Он обманул меня.

Слезы катятся по моим щекам. И я не знаю, плачу ли я по папе или по себе.

Зачем ему лгать мне?

Мама тоже мне лгала. Но эта мысль приходит и уходит, едва ли оставляя след. Она всегда была лгуньей, всегда была подлой. Она всегда была самой милой, когда папа был рядом. Но его больше не будет рядом. Никогда больше.

Я вытираю нос рукавом.

Мама может щипать меня за это сколько угодно. У меня нет салфеток.

Человек впереди что-то говорит, и все встают.

Я тоже видела это в фильмах.

Я стою и сижу и преклоняю колени и молчу, когда все скандируют то, что они все запомнили, но чего я не знаю. И я делаю все это со слезами на щеках.

Сегодня утром я спросила у мамы, могу ли я воспользоваться ее косметикой. Она накричала на меня, сказав «нет».

Я хотела выглядеть лучше всех для папы, но теперь я рада, что она мне этого не позволила. Я бы все испортила. По крайней мере, так рукава моей простой черной рубашки с длинными рукавами — она слишком узкая, так как в этом году я выросла еще на два дюйма — только влажные, а не испачканные косметикой.

Мы встаем в последний раз, и человек в мантии говорит нам идти с богом, и если бы мое лицо не было таким онемевшим, я бы сморщил нос.

Разве он не говорил ранее, что папа теперь с богом? Так разве он не говорит нам идти с богом, что бы мы тоже умерли?

Острый палец в боку заставляет меня сосредоточиться, и я вижу, что все начинают уходить, поэтому я поворачиваюсь и смотрю в проход, ожидая своей очереди.

Первыми выходят первые ряды, и у меня перехватывает горло, когда женщина с черной вуалью, покрывающей ее волосы, идет по проходу к большим дверям, которые распахнулись.

Должно быть, она жена папы.

Я думаю об этом, и через секунду ее глаза резко встречаются с моими.

Я отступаю. Я узнаю выражение ее лица. Я видел его дома.

Она меня ненавидит.

За ней стоит девушка, женщина. Не знаю, сколько ей лет, но выглядит она примерно как ровесница моей соседки, и она закончила среднюю школу несколько лет назад. У девушки — мужчина сказал, что ее зовут Аспен? — густые каштановые волосы собраны в пучок.

Она не смотрит на меня. Может быть, она не знает, что я здесь.

Но я думаю…

Я думаю, она моя сестра.

У меня есть сестра.

Как раз когда она собиралась пройти мимо, она бросила на меня взгляд. Или это было выше меня? На мою маму? На кого бы из нас она ни смотрела, у нее на лице то же самое выражение, что и у ее мамы.

Следующий — парень. Но я не смею думать о нем как о брате. И я опускаю глаза, прежде чем он успевает на меня посмотреть. Потому что я не думаю, что смогу это вынести. Я не думаю, что смогу вынести еще одного человека, смотрящего на меня с отвращением.

Мой отец — лжец.

Моя мама — лгунья.

Я думала, у меня есть братья и сестры. Но я думаю, что они меня ненавидят.

И я не хочу, чтобы меня ненавидели.

Я просто хочу, чтобы меня любили.

Вэл

Мои пальцы неуклюже разворачивают бумажную обертку, и тут в мой бок врезается твердое тело.

«Осторожно!» — раздается в моем ухе глубокий голос.

Мои ноги пытаются шаркать от удара, но я теряю рановесие как раз в тот момент, когда я теряю контроль над печеньем, роняя его на землю. В то же время, вес, который был на моем левом плече, исчезает, положив конец любой надежде на то, что я не упаду.

Смущенный писк срывается с моих губ, и я раскидываю руки в стороны, отчаянно пытаясь схватиться за что-нибудь.

Я хотела бы закрыть глаза, но они застли и я смотрю на всех тех, кто наблюдает за мной, и надеться увидеть, как эта неуклюжая девчонка сгинет в терминале аэропорта.

За исключением того, что я не падаю.

Чья-то невероятно сильная рука обхватывает мою талию и притягивает меня к твердому телу.

«Я тебя держу». Тот же мужской голос, что и раньше, говорит мне на ухо, только на этот раз тихо. Шепот. Рычание. Что — то.

Сглотнув, я опустила руки и заставила свое тело расслабиться. Необходимости в подкреплении больше нет.

«Спасибо», — выдыхаю я, прежде чем замечаю, что его большая рука лежит на моем животе.

Незнакомец трогает мой живот. Мой мягкий, вялый живот.

Я могу только молиться, чтобы он не оказался таким привлекательным, как кажется.

«Не благодари меня, Ангел». Его рука скользит по моему животу к талии, пока он движется сзади меня и встает рядом со мной. «Если бы этот придурок не врезался в меня, я бы не врезался в тебя».

«О, все в порядке. Я…» — начинаю я говорить, но тут мой взгляд устремляется на высокого мужчину рядом со мной, и моя способность формулировать слова исчезает.

Святые, трахни меня, глаза.

Я моргаю.

Да бросьте вы это. Да трахните меня все.

Его пронзительно-голубые радужки — это только начало.

Мужчина в костюме, с коротко подстриженными темными волосами, такой же аккуратной бородой и плечами, на которых можно сидеть, улыбается мне сверху вниз, словно он действительно рад, что ему доставили неудобства, врезавшись в меня.

Его губы шевелятся.

Они на тон темнее и розовее его загорелой кожи.

Его губы шевелились.

«Извини?» Мои щеки горят, когда я признаю, что не слышала его, хотя мы стоим лицом к лицу.

Его улыбка становится шире. «Я тебя обидел?»

В моем мозгу происходит короткое замыкание, потому что я с головой ныряю в сточную канаву, представляя, как он спрашивает меня об этом, когда мы оба потные и голые — в постели.

«Нет», — хриплю я. Господи, Вэл. Соберись. «Я тебя обидела?»

Я тебя обидела?

Мне хочется зажать себе рот рукой. Или заползти под ближайшую скамейку и притвориться мертвым.

Губы мужчины кривятся в ухмылке. «Не думай, что такая мелочь, как ты, могла бы, даже если бы попыталась».

Мелочь?

Здесь жарко?

Здесь очень жарко.

Давление на мою спину меняется, и я понимаю, что его большая ладонь все еще там, удерживая меня на месте.

Он опускает лицо.

Он собирается меня поцеловать?

Мои глаза начинают закрываться, а затем резко открываются.

Он не собирается меня целовать. Это не фильм Hallmark. И не порно.

Но он продолжает опускаться, наклоняясь, и мои глаза опускаются в пол.

Ах да, мой рюкзак.

И мое печенье.

Мое лицо горит еще сильнее.

Серьёзно, мой мозг не может выбрать полосу движения.

Я краснею от его близости. Волнуюсь, что он называет меня маленькой. Смущаюсь, что его рука касается моего живота. Чувствую себя толстой из-за того, что меня застукали за поеданием печенья. И просто чертовски разгорячилась из-за него.

Рука, лежавшая на моей спине, касается моей задницы, когда он приседает у моих ног.

И этого случайного прикосновения достаточно, чтобы выбить меня из колеи еще больше.

Прошло слишком много времени, чтобы невинное прикосновение пальцев к моей ягодице заставило меня напрячься.

Я заставляю себя выйти из транса и приседаю рядом с ним.

«Я сама», — говорю я, но даже не тянусь к сумке. Потому что я слишком занята, разглядывая его татуированные пальцы.

Татуированные. Пальцы.

Я почти хнычу. Но слава богу, что нет. Это уровень унижения, от которого я не смогу оправиться.

Я люблю татуировки. В них есть что-то такое… горячее. Такое смелое.

Я всегда их хотела, но я была слишком труслива, чтобы сделать одну. Боюсь, что боль будет слишком сильной, и я буду плакать всю дорогу. Или, что еще хуже, сдамся через две минуты и в итоге получу половину дизайна.

Но этот человек…

Я сжимаю губы, наблюдая, как он подбирает мое сломанное шоколадное печенье и заворачивает кусочки в маленький коричневый бумажный пакет, в котором оно продавалось. И я действительно не могу оторвать глаз.

Вся его рука в татуировках. Пальцы, тыльная сторона ладони, все. А когда он тянется за салфеткой, которую я тоже уронила, ярко-белый манжет его рукава оттягивается, обнажая дорогие часы и еще больше татуировок.

Я покачиваюсь.

«Спокойно, малышка», — рука, не держащая печенье, сжимает мой локоть.