Читаем Долина роз(СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Сокращенная версия 2016 г
Карлеба Андрей Александрович
Глава 1. Неожиданное решение
Глава 2. Улица имени Сталина
Глава 3. Николай
Глава 4. Всенощная
Глава 5. Утро и вечер
Глава 6. Букет белых лилий
Глава 7. Точка росы
Глава 8. Философ
Карлеба Андрей Александрович
Долина роз
Автор: Андрей Карлеба
ДОЛИНА РОЗ
Сусальным золотом вновь заблестят восходы
И с неизбежностью падут в ночную тьму.
В последний час последней несвободы
С собой имен так мало я возьму!..
Многие годы с удивительным постоянством, я просыпаюсь посредине очень похожего на реальность сна. Одинокая фигура замерла на пустынном берегу реки, несущей воды в бесконечную даль, навстречу холодным морским волнам.
Вот медленно плывет, под большим вантовым * мостом, спокойная и мутная Даугава, готовая с достоинством раствориться в просторах Балтики. Величавый
Дон стремится к мелководному Азову. Коварный игривый Терек притворяется небольшой горной речушкой, сверкая между скал. Спрятавшаяся в густой листве, Пшада неожиданно исчезает в синеве Черного моря. Кубань, петляет по равнине, словно не зная, какое, из двух южных морей, ей выбрать.
А это другие, словно пришедшие из эзотерического* бытия, но не менее реальные реки, которых я никогда прежде не видел;
Нева, закованная в высокие бетонные берега. Грязная Сена, рассекающая
Париж. Спустившийся с Альп, пробежавший половину Европы могучий Рейн, берега которого обвалованы и укреплены, сливается с гордым Руром. Им любуются горы и равнины, низкорослые дома небольших городов, небоскребы Кельна и Роттердама, пересекают тысячи мостов, но и его ждет только суровое Северное море.
Чаще других мне снится Кура. Она начинается невзрачным родником в глубокой турецкой провинции, устремляясь ручьем среди горных теснин в сторону, знаменитого Боржомского ущелья. Оставив немного в стороне, мою малую родину - Ахалцих, пополнившись множеством притоков, она решительно врывается в блистательный и вечный город Тбилиси, расширяется, образуя широкую долину и приняв, справа воды Алазани, течет среди сухой степи, пересекая скалистую гряду Боздаг, выходит в низменность, чтобы широкой дельтой вылиться в "отшельник" Каспий, навсегда простившись с мечтой о бескрайнем просторе океана.
Словно человеческая судьба, да и судьба всего человечества, жизнь Куры обречена оставаться в пределах замкнутых вод, вдали от великих, бушующих волн и просторов, но она не уступит в своей красоте судьбе самых великих рек мира.
Глава 1. Неожиданное решение
Я остановил машину на площадке, за перекрестком. На душе было горько, комок подступал к горлу, и глаза застилало... Ехать в таком состоянии дальше становилось просто опасно. Поток транспорта был очень плотным - на улице час пик. Пришлось сделать паузу, чтобы прийти в себя. Невольно вспомнились слова Ирины: "А вы вообще когда-нибудь плакали, Сергей Иванович?"
Да, я плакал, и не раз! Когда терял близких, или прощался с ними на долгие годы, а еще, когда душу трогало чужое мужество и готовность жертвовать собой.
Так было и там, на останках немецкого концлагеря "Бухенвальд"* - горького памятника далекой войны, с плаца которого открывается вид на чудесные горы и лес, за которым лежит древний красивый город Веймар, ставший родным домом великого Гете, город, в котором в наше мирное время, по стечению обстоятельств родился мой брат. Там, над необозначенной могилой сотен тысяч людей, замученных и истребленных по чужой вероломной воле, я плакал...
"Это, правда, что здесь погиб твой дед?" - спросил самый непробиваемый из моих попутчиков. Я не ответил и лишь отрицательно помотал головой. Нет, неправда. Мой дед лежит в братской могиле под Новороссийском. Правда то, что долгие 30 лет мой отец пытался разыскать эту могилу. Судьба помогла ему, как помогла и мне, за неполные 30 лет найти трехсекундный фрагмент военной кинохроники, в котором дед еще жив. Я знал о существовании этого фильма и всегда внимательно смотрел документальное кино времен войны, думая и о нем. Случайность состояла только в том, что я смотрел много лет, чтобы увидеть всего лишь трехсекундный фрагмент... Я должен был его узнать. У меня была фотография; фотография кем-то врезная из этого же фильма, без названия и подаренная отцу...
В 1942 году дед был осужден военным трибуналом и направлен оборонять город Новороссийск, искупать кровью вину за то, что, спас остатки кавалерийского полка, сброшенного в море мощным ударом танковых дивизий
11-ой армии вермахта*, от которого, в одночасье, рухнул весь Крымский фронт. Как комиссар, он наравне с командиром отдал приказ оставить позиции и переправить немногочисленных уцелевших бойцов, через Керченский пролив,
на подручных средствах, по ледяной майской воде. По логике высшего командования, в Москве, полк был обязан дождаться приказа об отступлении,
не имея даже связи с внешним миром. Их обвинили в трусости, бегстве с поля боя, задним числом применили известный Приказ "Ни шагу назад", который Сталин тогда еще даже не подписал. Ясно, что это делалось в назидание другим...
Я не верю в то, что страх мог руководить дедом, не верю, ибо знаю, что он добровольно пошел в ЧОН - громить банды, в двадцатые и не считал это за героизм. Да и чего мог бояться дед, после долгих лет работы председателем райисполкома* в самой глубинке, где зачастую лишь старый верный товарищ - наган спасал от бандиткой расправы.
Чего мог испугаться он после того, как однажды за полночь его разбудил начальник районного НКВД* по дружбе, и по большому секрету сообщил, что утром придут его арестовывать по подозрению в троцкистском заговоре*.
Тогда, дед взял с собой лишь документы и деньги, не теряя ни минуты, на попутном товарном поезде отправился в Ростов-на-Дону, к своим старым товарищам - искать правды. Он даже не мог себе представить, что защищая свою честь доедет до Москвы, попадет на прием лично к Молотову, что в их
глухой район приедет специальная московская комиссия, которая будет долго
изучать реальное положение вещей и расставит все на места. В итоге выяснит его полная непричастность к троцкистам и явное желание заместителя занять место начальника. Не мог он представить, что и в целом по краю выяснится жуткая картина, обнажившая злоупотребления и перегибы в "борьбе с врагами советской власти" и только назначенный на должность Первый секретарь крайкома - Селезнев, в специальном секретном донесении в ЦК, напишет об этом, упоминая фамилии сотен и сотен необоснованно репрессированных и подлежащих восстановлению в правах. А затем, эту "мирную жизнь" прервал война,
о которой часто говорили, но до конце не верили в ее неизбежность.
Крымский фронт стал переломом в его судьбе, после которого - трибунал, расстрельный приговор и неожиданное помилование, участие в обороне Новороссийска. Дед выжил в этой бесконечно длительной обороне.
Его бойцы, насмерть стоявшие против многократно превосходившего врага, закопались в землю на территории цементного завода "Октябрь", у легендарного бетонного сарайчика, где на каждый квадратный метр земли упали тонны снарядов и бомб. Выжил там, а погиб в месте вполне спокойном
- в щели Грушевской. Прямое попадание мины в воронку, где он укрывался
от обстрела, поставило последнюю точку в его биографии. А говорят, что
"снаряд дважды в одну воронку не попадает". Это было на той, ныне почти забытой войне, еще до славных побед Красной Армии.
Спустя несколько месяцев, после его гибели, малоизвестный полковник, начальник политотдела армии Леонид Брежнев, приехавший в освобожденный Краснодар, пригласил в крайком молодую вдову - Юлю, которой передал порванные, испачканные высохшее кровью документы деда и справку о награждении его орденом Красного Знамени посмертно*...
Возможно я, как и миллионы родственников других павших воинов, никогда не узнал бы ничего конкретного о его боевом пути, если бы эта война не была еще и личной войной будущего Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева - его Малой, но главной землей в жизни*.
Что же касается несправедливости приговора военного трибунала, вынесенного деду, она была настолько очевидной изначально, что его даже не исключали из партии, не освободили от должности, и судимость сняли через два месяца. А причиной тому стал приехавший в Краснодар маршал Буденный, собравший всех командиров находившихся под судом, обложивший их добрым русским матом и отдавший приказ искупить свою вину кровью - немедленно выдвинуться на оборону Новороссийска.
Послевоенная слава победителей затмила горечь многих поражений. Легенды о живых героях теперь были у всех на устах. К каждому юбилею множились награды героев. Но, погибшие в начале войны ушли в тень.
Моя семья почти ничего не знала о военной судьбе деда - Григория, разве только то, что он погиб при обороне Новороссийска. Вот тогда, мой отец стал искать однополчан. Но и среди них никто уж не помнил комиссара...
Годы и годы сражений стерли многие лица, даже имена командиров.
Закрытые архивы военного ведомства надежно спрятали за стальными дверями, проштампованные секретными грифами личные дела и боевые донесения.
- Григорий. Его звали, Григорий Семенович, - однажды сказала отцу пожилая дама, увешанная орденами. Не обижайтесь на наших. Там было такое, что даже родную мать не мудрено позабыть. Но я помню. Я его помню...
Она разложила на столе фотографии.
- Сколько, вам было? Лет двенадцать? Вы сами узнаете его здесь?
Отец узнал...
- Это фото из какой-то хроники студии "Грузия-фильм"...
Для книги маршала Гречко "Битва за Кавказ"* материалы нарезали кадров.
Мы, ветераны и воспользовались. На фронте то не до фотографий ...
Держите ее на память. Собеседница задумалась...
- Жива ли его жена Юля?
Отец отрицательно покачал головой. Сказать вслух было трудно.
-Нет? Тогда, наверно я, вправе признаться, что была безумно влюблена в моего комиссара. Мне исполнилось всего двадцать пять, а ему было сорок, но никогда в жизни я не встречала более душевного человека, человека такого мужества и хладнокровия. Когда мы переплыли через Керченский пролив, он
сам помог мне, полностью выбившейся из сил выбраться, из ледяной воды на берег. Обнял замерзшую насмерть и обессилившую девчонку, погладил по голове как дочку и сказал: "Не плачь, моя хорошая. Вот увидишь - ты еще будешь вспоминать этот день, как один из самых удачных дней всей своей жизни. Поверь, все будет хорошо... Жалко рацию твою не уберегли, ну да ничего..."
Его слова оказались пророческими. Меня и правда Бог берег. А тогда нас разлучили. Разлучили навсегда. Всех командиров сразу взяли под арест,
а уцелевших бойцов направили на переформирование в самые разные части
и быстро - на передовую.
Прошло много лет после этого немногословного рассказа, но каждый раз, выезжая из Новороссийска, я смотрю на берег Черного моря с мыслями о войне, которая оставила меня без родного деда.
И в Берлине, в Трептов-парке*, и у скромного старого памятника павшим воинам в Кабардинке, где захоронены останки многих героев, зачастую условно, так как по настоящей братской могиле давно легла труба нефтяного терминала, мне было позволительно плакать. В этом не было большого греха. На этой старой могиле, как и там, где закончилась страшная война, так и не побывал никто из его близких родственников. Я имел право плакать за всех...
Но если в Новороссийске или Геленджике я бываю раз -два в году, то каждый день, по пути на работу, проезжаю мимо Вечного огня, в центре города.
Здесь, на краю старого городского кладбища, почти у входа, находится могила моего второго деда. К ней, еще юношей, меня привела мама.
Заплетенная старым плющом проржавевшая, но добротная ограда, сделанная его другом, никакого надгробного камня, и только эмалированная металлическая табличка с именем, неровный ряд старого кирпича, которым выложен цветник. Таково скудное украшение последнего пристанища важного государственного чиновника и просто яркого человека, не копившего денег на черный день - моего деда Кузьмы. Я родился уже после его смерти и знаю его лишь по рассказам, фотографиям, выведенным каллиграфическим почерком - словно нарисованным, письмам с фронта, и еще по оставшимся после смерти не многочисленным холстам, художника-самоучки. На этой могиле мне тоже не стыдно плакать.
Сегодня другой, очень личный повод для слез. Видимо, непонятный многим,
неуклюжий, с точки зрения большой беды. Просто ОНА не понимает ЕГО.
Все неправильно в жизни, в любви, в работе. Ощущение, когда нет выхода из тупика, в который ты себя загнал. Точнее, выход в том, чтобы своих близких сделать чужими и никогда никого больше не делать близким. Стать законченным, бесчувственным эгоистом. Навсегда расстаться с самим собой.
Словно весь привычный мир рушится на глазах без надежды на возрождение. Велика ли, разница между тем, что родной человек не умер, а уехал в далекие страны или обиделся и пропал на десятилетия в бесконечных лабиринтах городских улиц? В любом случае, ты его потерял. Болезнь, тюрьма, война, просто ли жизнь разлучила, но разлучила и лишила. Как хочешь, пойми и прими потерю. Но слезы не будут спрашивать тебя... Пока молод - все-таки проще...
Я не плакал, когда судьба разлучала меня с Антониной, единственным близким тогда человечком, который был со мной там - в Берлине, который понимал меня, как себя. Я плакал о ней потом, спустя годы разлуки, когда писал стихи. Они всегда помогали мне принять неизбежное...
Я не плакал, десятилетие спустя - когда сжимал в объятиях Ольгу, перед тем как самолет навсегда унес ее в далекую Германию. Не плакал, хотя она стала огромной частью моей жизни за считанные месяцы. Слезы приходили одиночестве, потом...
Бесконечна моя благодарность судьбе, нежданно дарившей радость встреч, через многие годы, когда порой казалось, что все остается как прежде,
И тепло объятий было жарче любовной страсти. Пусть на миг, но наши слова звучали такими, же откровениями, как и прежде.
Мне говорят - это иллюзия, говорят, что я придаю слишком большой смысл сказанному мимоходом, сиюминутному заблуждению страсти, этикету и доли театральности... Но там был я, а не те, кто об этом говорит. Я один чувствую истинный смысл сказанного, и я один тому свидетель.
Теперь же, остановив автомобиль на площадке, я немного успокоился, достал ручку и стал писать. Строки рождались сами собой, из боли, которой отозвались в сердце ЕЁ грубые и циничные, брошенные сгоряча слова:
"Двое больных, друг другу не помогут! А, что? Что Вы можете? Поделиться спермой?!" Вот так! Ничего не убавить. Они не могли не родиться, эти строки:
* * *
День хмурится, день хмурится
В бездарности своей,
Спешит куда-то улица,
А я опять ничей.
За далью отчуждения
Встает другая даль,
Надежду на рождение
Развеяла печаль.
