Читаем Долго еще до вечера? онлайн бесплатно

Всегда очень трудно, противоестественно писать о молодых в прошедшем времени. Было… Был… Я знал его… Тяжело согласиться с нелепостью, допустить, что ночь может наступить среди бела дня и что холод скует плодоносящее дерево. А когда такое несчастье случается, мы в отчаянии отвергаем его, не хотим признавать. Поэтому многие из оставшихся хотят забыть. А другие, которых меньше, стараются вспоминать. Первых не надо осуждать, а вторых — считать счастливцами. Октав Панку-Яшь с его деликатностью и добродушием избавил нас от того и другого. Сраженный мраком, он оставил здесь, в этой книге, а значит и везде среди нас, свое сердце, свой голос, теплоту своей души. И мы видим, что его сердце, вопреки роковому диагнозу, никогда ни на мгновение не подводило его. Мы ощущаем его, необыкновенно живое, горячее, трепетное сердце озорного или серьезного, спокойного или неугомонного человека, оно бьется в каждой его фразе, с которой он, как к младшим братьям, обращается ко всем детям мира:

— Растите большими и пусть каждый из вас вырастет ЧЕЛОВЕКОМ!

Ибо для Октава Панку-Яшь превыше всех красот нашей планеты единственное чудо — ребенок. Он как никто другой страстно тяготел к чудесной детской поре жизни, будто к некой защищенной сфере, где, вопреки законам естества, ему хотелось выложить перед малышами все игрушки своего сердца: никогда-не-заходящее-солнце, свет-без-тени, вчерашний-день-без-слез, безоблачный-завтрашний-день… Мальчик Цуцу, у которого не было детства, который как будто родился взрослым, хотел взять реванш, хотел (что редко удается волшебникам и всегда — добрым людям) доказать, что счастье всех в руках каждого и что истоки его в самом малом: в улыбке, в цветке, в добром слове, в возвышенной мысли. Это доказывают все рассказы и сказки Октава Панку-Яшь — весь его мир. Беспомощному, безоружному ребенку О. Панку-Яшь дал элементы и клхоч беспредельного могущества, могущества фантазии. Фантазии своеобычной, способной преображать сердца. Фантазии нежности, мужества, общительности, человечности. Мир его рассказов и сказок охватывает во множестве вариантов одну и ту же тему, как будто он хотел облегчить всем детям единственное, удивительное изобретение: возьмите улыбку и немного упорства, добавьте большую цель, прекрасную мысль и… СТАНЕТЕ ЛЮДЬМИ. «Ребята, не надо ребячиться, — нашептывают каждая сказка и каждый рассказ Октава Панку-Яшь, — помните, что вам не быть ни исследователями, ни мушкетерами, ни соколами и ни отважными строителями, если сначала вы не откроете в себе человека, совершив путешествие вокруг человечности. Давайте сделаем это вместе. Вот здесь, на моем колене, этом поручне решимости, этой шведской стенке нежности, давайте прыгать вместе со мной на скакалке шутки, становитесь под этот вот пощипывающий душ, а потом широко откройте окно и глубоко дышите. Чувствуете, какой аромат? Это радость жить и расти…»

Когда в заглавии одной из своих первых книг Октав Панку-Яшь восклицал: «Есть еще место на коленях!» или когда в названии другой торжествующе заявлял всему миру: «У папы два сына!», он со своей преданностью и дарами своей души, я уверен, хотел сказать, что принимает всех детей, он считал и объявлял своими собственными всех детей в мире, объявлял их почетными гражданами солнечной крепости своей души. Царства, к счастью для нас, расположенного под самым благоприятным созвездием, где сливаются столько родственных умов, сплетающих свои голоса в волшебный оркестр: сила увлекательности великого повествователя Крянги и ясное мужество Гайдара, романтизм вопросов Сельмы Лагерлёф и невозмутимое спокойствие ответов Джерома К. Джерома, чистая меланхолия Экзюпери и неугомонность Джанни Родари, забавные шутки Чуковского и кроткие грезы над пропастью во ржи Сэлинджера… В великой битве на озере детской души адмирал Октав Панку-Яшь сумел собрать и послать на абордаж множество добрых духов, вечно опекающих детство, возраст всех возможностей: мушкетеров и Виннету, капитана Немо и Пепа из «Больших надежд», Тома и Гека, Маленького Принца и тут же — Нику Петри и Лизуку, Гавроша и Чиполлино, Цэндэрику и полярного медведя по имени Фрам…

Благородный друг и товарищ не только детям, но и своим собратьям, Октав Панку-Яшь открыл нам всем плодотворный путь. И кто бы мог утаить, начиная с автора этих строк, сколько раз наше перо выуживало вдохновение из его щедрой чернильницы?! В сущности, Октав Панку-Яшь открыл для маленьких читателей — а значит, и для собратьев по перу — падежный фарватер и отныне уже невозможно, чтобы на карте детской литературы его не обозначили его именем. А я назвал бы его еще по заглавию одной из его чудесных книг: «Не уходи, мой день прекрасный!»

Настоящий сборник, оставшиеся недописанными страницы которого напоминают о трауре, обязывают любого, кто любит детей. То есть, нас всех. Обязывает как резко оборванная мелодия, как мгновение, неувядаемую прелесть которого нельзя вытравить из словесного кружева, в любом месте и в любой момент завораживающего нас всех, от дедов до правнуков.

Я ничуть не сомневаюсь, что отныне и впредь еще долго, долго мы, в поисках души наших детей, сами будем плыть в фарватере этих рассказов и сказок, по которому адмирал Октав Панку-Яшь направлял свою флотилию под белыми парусами. Трепеща, как чайки, в предвкушении безбрежности приключений, они издали зовут нас идти по ее вспененному следу.

«ДОБРЫЙ ВЕЧЕР, дорогие телезрители! Завтра будет чудесная погода, оставьте дома зонтики и галоши и плащи-болоньи, выходите на улицу в одной рубашке, не беспокойтесь, солнце будет жарить весь день, будет, по крайней мере, тысяча градусов, так что не раздумывайте, отправляйтесь на пляж или в лес, или куда хотите, грех сидеть дома в такую чудесную погоду. Будьте здоровы, дорогие телезрители, и до свидания, увидимся завтра!»

Примерно вот так говорил тот дядя по телевидению: он держал в руке указку и говорил примерно так, но только, разумеется, другими словами, своими, словами нарочно такими, чтоб было не совсем понятно; но и так было ясно, что завтра день будет чудо, массы океанского воздуха не посмеют проникнуть куда не надо, а максимальная и минимальная температура ночью остановится на очень приятных цифрах. Так что, услышав об этом, мама вышла из дому с зонтиком, а папа — в плаще-болонье и оба сказали мальчику, чтобы он сидел дома, потому что из Клужа к нам идет дождь, ой, какой дождь!

И дождь в самом деле пришел, но много позже; когда он начался, все было уже в порядке, я хочу сказать, что у мальчика уже не было никаких проблем, он смотрел на дождь в окно, как будто видел фильм, пускай льет хоть как из ведра, ему-то что. Но перед дождем вдруг потемнело, стало темно как в чулане или как под кроватью, ну, в общем, темнота не такая, как ночью или в туннеле, а такая, когда кое-что да различаешь. И давай сверкать и греметь, мамочки, какие молнии, какой гром! Даже бабушке стало страшно, мамочки, ой как страшно, и Сердечку стало страшно, он сунул голову под книжный шкаф и хвостом шевельнуть не смел. Мальчик был единственным мужчиной в доме, потому что бабушке, как я уже сказал, стало страшно и ее нельзя было считать мужчиной, а Сердечко, раз у него есть хвост, не кто иной, как собака или кошка, только это была собака. Так вот, это я и хотел сказать: великое дело — мужчина в доме! Пускай на улице сколько угодно темнеет, пускай сверкают молнии и гром гремит хоть тысячу лет, когда в доме есть мужчина, можно считать, что это обычный день — никаких проблем.

Если, скажем, ты — бабушка и дрожишь от страха и суетишься по комнате и ломаешь руки, все время повторяя: «О господи, вот беда!», мужчина в доме подойдет и скажет: «Успокойся, бабушка, ничего не случится, не надо бояться грома, потому что у нас есть громоотвод, я видел, когда залезал с дядей Фане на крышу ставить антенну. Молнии ударяются о громоотвод, разбиваются, как яйца, и спокойно уходят в землю, одно удовольствие, как они уходят в землю! А про гром и говорить нечего. Гром — просто звук и больше ничего, есть он или нет — все равно, право же, не стоит из-за этого ходить по комнате, вон, смотри, ты и тапочку потеряла, которую папа купил тебе на день рождения, то есть, я хочу сказать, папа купил тапочки, потому что у тебя сильно болели мозоли. Никакой беды не будет, честное слово: у меня есть замечательный журнал, я дам тебе досмотреть картинки, там миллион картинок с машинами, ты обхохочешься, когда увидишь, что раньше гудок у машин был снаружи, а колеса со спицами, как у велосипеда, умрешь со смеху!»

А если, скажем, ты — Сердечко, самый слабенький и самый взъерошенный щенок во всем квартале, который сейчас спрятал голову от грома и молний под книжный шкаф, мужчина в доме подойдет и возьмет тебя на руки, подует в твои испуганные глаза, почешет за ухом.

И вот молнии сверкают все реже, гром отдаляется, и начинается дождь. Тут звонит телефон, и, когда мальчик прижимает трубку к уху, слышит мамин голос, который спрашивает, как там они, дома, не испугались ли дождя. Но кто и почему должен пугаться дождя? Бабушка смотрит картинки с машинами и заливается смехом, видя, что гудки у них снаружи, не говоря уже о том, что колеса со спицами, как велосипедные. Сердечко спокоен и спит, вероятно, ему приснилось, что зеленый мяч, который он так любит катать, нашелся, но только он не нашелся и не найдется, его украли, однако Сердечку об этом знать незачем. «Хорошо, — говорит мама. — Великое дело — мужчина в доме!»

А дождь льет и льет. Мальчик включает телевизор и опять появляется дядя с указкой в руке и говорит, что идет дождь, будто люди и сами не видят, что идет дождь, и тем более будто не он же вчера говорил, что дождя не будет. Ну и ну!

ДА ЧТО ГОВОРИТЬ?! Кому нравится, чтобы над ним смеялись? Если я скажу, что мне нравится, вы сначала посмотрите на меня, не шучу ли я или же — белый свет велик и в нем бывает всякое — не сошел ли я, как говорит папа, с рельсов.

И все же…

И все же, ребята, даю честное слово школьника, слово большого мальчика (в апреле мне двенадцать исполнилось) и вдобавок, пионера, что есть кретины, которые надо мной смеются, а я на это не только ноль внимания, не только не сержусь, но мне даже нравится, меня даже радует, я так и жду, чтобы они смеялись.

Ну? Что вы на это скажете?

Сейчас, может, ничего не скажете, потому что не знаете в чем тут дело, но в конце-то концов обязательно что-нибудь скажете, и честное слово, я готов весь день на одной ножке скакать или отдать свою машинку «Шуко» вместе с четырьмя запасными шинами, лишь бы услышать, что вы скажете.

Мне ужасно хочется услышать, что вы скажете про человека, который радуется, когда некоторые над ним смеются.

Этих некоторых в данном случае зовут Костя, Раду и Виктор, по прозвищу Носатый, потому что у него нос во всем нашем квартале самый… заметный (видите, как деликатно я выражаюсь!).

Сегодня утром, когда я вышел на площадку перед домом, я услышал, как они зашептались:

— Тс-с-с! Господин «Да, пожалуйста» появился.

Господин «Да, пожалуйста» — это я. И я же — господин «С удовольствием!», господин «Живо сбегаю!», господин «Сейчас вернусь!» Так меня называют. Так мне говорят, когда (знаете такое выражение?) на мой счет прохаживаются. Когда Костя или Раду, или Носатый, а то Костя, Раду и Носатый вместе смеются надо мной, а я радуюсь, я только и жду, чтобы они посмеялись.

«Да, пожалуйста!», «С удовольствием!», «Живо сбегаю!», «Сейчас вернусь!» (вы, конечно поняли, не великое дело) — это мои слова.

Скажем, кричит мне с балкона сосед:

— Мишуля! (это от Михая, меня так зовут).

— Да, пожалуйста.

— Мишуля, сбегай, будь добр, купи хлеба!

— С удовольствием!

— Не сочти за труд, я только что с завода и…

— Да никакого труда! Живо сбегаю!

— Вот спасибо, Мишуля, лови деньги!

— Поймал. Сейчас вернусь!

Так бывает по два-три раза в день, особенно сейчас, в каникулы, и, конечно, каждый раз меня зовет кто-нибудь другой. Мама, соседка с четвертого, бабушка, дядя Санду (монтажник, он даже в Индии работал), дядя Барбу или тетя Матильда (мать близнецов), в общем, звать есть кому, наш дом восьмиэтажка, и на каждом этаже — четыре квартиры. Народу уйма.

Три мушкетера (как они сами себя называют Костя, Раду и Виктор) смеются всякий раз, как слышат мои ответы.

Я понятия не имею, чего им надо и что у них в голове. Может, им хочется, чтобы все было примерно так:

— Мишуля!

— Ошибка! Перезвоните!

— Мишуля, будь добр, сбегай за хлебом!

— Вы обознались!

— Я только что с завода, Мишуля, и…

— Не выйдет, папаша! Поищите другого!

Но знаете, это, так сказать, не в моем характере. Что, у меня ноги отвалятся, если я схожу в гастроном, в аптеку или добегу до газетного киоска?

Они смеются:

— Тс-с-с! Идет господин «Да, пожалуйста!»

Или:

— Привет, господин «Я сбегаю!»

Ну и пусть смеются.

Мне не только до лампочки, я не только не обижаюсь, но мне даже нравится, я только и жду, чтобы они засмеялись.

Честное слово!

— У ТЕБЯ ДОЖДЬ? — спрашивает по телефону этот умник Виктор, будто мы живем не в одном квартале, меньше, чем через две автобусных остановки.

— Нет, — отвечаю, — у меня тепло и ясно. Я даже думал, не вынести ли велосипед.

— Врешь!

— Разумеется. Кто тебя заставлял глупости спрашивать?

— Я от скуки. Зеваю и всем звоню.

— Это идея, — говорю. — Может я тоже воспользуюсь ею.

Кладу трубку и мчусь на кухню. Вода на дедушкин чай еще не готова, но вот-вот закипит. Я беру из шкафчика его чашку, ополаскиваю, кладу две ложечки с верхом сахару, отрезаю тоненький ломтик лимона — отрезаю, зажмурившись, иначе у меня на зубах оскомина. Иду к дедушке и спрашиваю, принести ли ему к чаю печенья.

— Какого печенья? — поднимает он голову, отрываясь от книги.

— Специального, от ревматических приступов, — отвечаю. — С салицилатом и камфорным спиртом.

— Опять ты остришь?

— Опять, — говорю. — Острю, когда дождь идет.

— Может, перестанет, — говорит он.

— Может, но было бы жаль.

Я поправляю ему подушку, хорошенько окутываю пледом и опять бегу в кухню. Наливаю в чашку кипяток, добавляю чуть-чуть заварки (крепкий чай плохо действует дедушке на сердце), ставлю чашку на поднос и к ней добавляю несколько печенинок. Потом ради хохмы перекидываю через руку полотенце, как делают официанты, и захожу к дедушке, открывая двери ногой и держа поднос на кончиках пальцев.

— Кушать подано, — говорю. — Пищетрест желает вам приятного аппетита!

Вижу, ему хочется улыбнуться, но он сдерживается. Это, чтобы я не воображал. А мне ужасно хочется его рассмешить, и я добавляю:

— Если еще что-нибудь пожелаете, позвоните. Звонок все равно не действует.