Читаем Долгий сон онлайн бесплатно

Мать плотней подоткнула ему одеяло под плечи, и сразу нахлынуло отчаяние, исторгнув у него вопль несогласия:

— Свет оставь!

— Свет я гашу, — отвергла она его мольбу, аккуратно складывая на стуле детские одежки. — Нельзя спать при свете. — Она смягчилась и, наклонясь, коснулась губами его щеки. — Ну-ка, спать.

— Тогда дверь оставь открытой, — взмолился он.

— И дверь закрываю. — Она говорила твердо, хоть и ласково.

Щелкнул выключатель, и, слыша, как застучали по полу материнские каблуки, он зажмурил полные слез глаза.

— Мам! — бросил он ей вдогонку последний отчаянный призыв; шаги смолкли.

— Что еще, Рекс?

— Папа когда придет?

— Когда придет, тогда придет. Я тебя разбужу.

— Как папа удит в темноте, ведь не видно?

— У папы фонарик, и луна вон светит.

— А рыба, она умеет видеть в темноте?

— Умеет, даже очень.

— Папа как ловит рыбу?

— Нацепит на крючок червя, крючок забросит в речку, рыба клюнет, он ее и вытащит…

— А когда он придет с рыбой, ты ее будешь готовить?

— Ага. — Она вздохнула. — Спи, Рекс.

Он услышал, как закрывается дверь, и весь напрягся.

— Мама, а рыбы кусаются?

— Хватит ума сунуть ей палец в рот, укусит.

— Мам, а чего рыбы делают?

— Что положено рыбам, то и делают. Ну, спокойной ночи. Спи.

Дверь со стуком захлопнулась, и он смирился с неизбежным. Он уставился взглядом в душную темень, вспоминая, что никогда еще не видел ни одной рыбы, представить ее себе можно было только по книжке с картинками, а в ней рыбы нарисованы хищные, страшные, футов шесть ростом, того и гляди накинутся и покусают. Он погружался в сон и видел, как на него, широко разинув пасть, вразвалку движется огромная злая рыбина. Ладно, он ей как двинет палкой по голове, всю кровь выпустит наружу…

…и вот он поднял бейсбольную биту и изготовился оглушить рыбину глянул а это не рыба это Крис с того конца улицы он уже большой но всегда с ним играет и в руке у Криса бейсбольный мяч и Крис сказал: «Хочешь, Рекс, сыграем?» а он сказал: «Ага, Крис, хочу!» и Крис сказал: «Ладно. Поддай, попробуй, по этому мячу!» и подкинул мяч а он размахнулся битой — Р-РАЗ! — мяч полетел высоко в небо и Крис сказал: «Пять лет всего, а бьешь не хуже, чем игрок высшей лиги!» и он стал ждать от Криса второй подачи только теперь мяч уже держал не Крис а семифутового роста рыба и ему стало до смерти страшно но бежать он не мог и тут рыбина бросила мяч и попала ему прямо в рот мяч засел между челюстями ни вытащить ни проглотить и он понял что рыбина с ним сделала то самое что делает с рыбой его папа она поймала его на крючок а теперь наступала на него сверкая налитыми кровью глазами он хотел крикнуть и не мог и увидел как рот у рыбины открывается сейчас его проглотят…

Он беспокойно заворочался, сглатывая комок ужаса, который застрял у него в горле.

— Рекс!

В комнате плескалось солнце, и он увидел у постели свою мать.

— Вставай скорее! Папа уже тут! Столько принес рыбы!

У него еще стучало сердце, он опасливо огляделся, проверяя, не притаились ли рыбы где-нибудь в комнате.

— Халатик надень, тапки… Слышишь, нет?

— Счас, мам, — прошептал он, когда она повернулась уходить.

Он сполз с кровати; непослушные со сна пальцы нашарили тапочку и принялись неловко натягивать ее на ногу. Наклонясь, он определил, где у него нога, потом — где тапочка, и с решимостью попробовал их совместить в пространстве: нога все-таки проехала мимо. Он вздохнул и загляделся в одну точку, снова наливаясь сонным оцепенением. Материнский голос резко ворвался в сознание.

— Рекс!

Он пугливо встрепенулся:

— Счас, мам!

На этот раз вышло удачней, нога попала прямо в тапочку. Он заелозил правой, но она упрямо не втискивалась куда надо. Медлительно отмаргиваясь от дремоты, он наконец почувствовал, как нога случайно въехала в тапку. Он взял халатик, нащупывая, где рукава. Вот только который на какую руку? Хотя разве не все равно? Он сонно обмяк, клонясь к подушке.

— Рекс!

Он вздрогнул и очнулся; мать стояла у дверей и держала в руках что-то непонятное.

— Тебе разве неинтересно посмотреть, каких папа принес рыбок?

Ой, значит, это у нее рыба! Он подошел ближе, приоткрыв рот, глядя, как извивается сероватое существо. Так этои есть рыба?

— Маленький совсем рыбчонок, — сказал он.

— Почему же, порядочный, — сказала она.

— Он живой?

— Живой. Только ему недолго осталось. Придется его прикончить.

— Как, мама?

— Возьму ножик и вспорю ему живот. Да ты сам увидишь.

В растерянности он кое-как напялил халат и нерешительно побрел за матерью на кухню, где его отец, стоя у плиты, отхлебывал из чашки кофе.

— Сынок пришел! — Отец поставил чашку, широко шагнул к нему и поднял под потолок.

— Привет, пап, — выговорил он, озираясь с тревогой. — А рыбы где?

— А вон. — Отец кивнул в сторону стола, на котором стояло полное до краев цинковое ведро.

Мальчика спустили на пол, и он бочком подступил к ведру, увидел, как движутся по воде темные тени, потом различил белобрюхие тела.

— Потрогай, не бойся, — велел отец.

Он несмело ткнул пальцем во что-то продолговатое, оно шевельнулось, и он отскочил назад.

— Они кусаются! — захныкал он.

— Нет, что ты, — смеясь, сказал отец.

— Эх, храбрый заяц, — сказала мать.

— Вот гляди, — сказал отец и поднял руку: в кулаке, выгибаясь туда-сюда, билась рыба. — На-ка, Рекс. Возьми ее.

— Не хочу! — Он недоверчиво принюхался. — От них пахнет!

— А как же! — Отец усмехнулся. — Рыба, она всегда пахнет.

— Но от них же пахнет, как от… — Его голос замер.

Карие глаза скользнули в сторону и в изумлении остановились на матери — почему-то странный запах был связан с нею, с ее телом.

— Ты их прикончи, мам, — попросил он.

Он смотрел, как она берет нож, соскабливает чешую, как отрубает плавники и одним движением вспарывает рыбу сверху донизу.

— А крови нету.

— В рыбе и не бывает много крови, — сосредоточенно отозвалась мать.

Ее пальцы пошарили в белесом рыбьем брюхе и вытащили оттуда клубок внутренностей.

— Вроде тебе не нравятся мои рыбы. — Отец порылся в кучке рыбьих потрохов. — Гляди, Рекс. Сейчас покажу тебе, как смастерить воздушный шар.

— Взаправдашний, папа?

Отец расправил липкий комочек, приложил к губам и — ух ты! — отливая на раннем солнце, полупрозрачный, сероватый, у них на глазах стал надуваться воздушный шар.

— Ой-ой… Можно я тоже, папа? — едва дыша, спросил он.

— Какой вопрос. — Отец протянул ему комочек внутренностей.

— А это чего, папа?

— Это рыбий пузырь, — объяснил отец. — Ну давай. Дуй в него…

Он поднес к губам кусочек рыбьей плоти и остановился, наморщив нос от запаха, потом подул, и съеженный комок стал раздуваться.

— Глядите! — крикнул он во все горло. — Я надул рыбий пуп! — Мальчик постоял, любуясь своим шаром. — А сейчас надую большой-большой, — объявил он и, взяв еще один пузырь, принялся дуть в него что есть мочи. Дрожа от возбуждения, он надувал один пузырь за другим, мать едва поспевала потрошить рыбу. — Смотрите, какой пуп! — взывал он, поднимая высоко над головой накачанный воздухом шар.

— Да не пуп, — сказал отец. — Пузырь.

— Откуда ты взял, что это пуп? — спросила мать.

— Сам не знаю, — буркнул он и принялся изо всех сил надувать новый.

А в голове у него смутно маячил образ миссис Браун, когда она ждала ребенка, и то место, где пупок, у нее оттопырилось, раздулось, совсем как эти шары.

— Я надуваю рыбий пуп, вот здорово, — подпевал он себе.

— Пузырьже, говорят тебе, — весело поправил его отец.

Спустя немного, когда отец уже ушел в свое похоронное бюро, Рекс, прихватив пригоршню рыбьих пузырей, вышел на улицу, к приятелям.

— Глядите, как я сейчас надую рыбий пуп! — крикнул он им.

Тони придирчиво следил, как приятель накачивает воздухом пузырь.

— А-а, знаю, — сказал он пренебрежительно. — Только какой это пуп,это пузырь.

Его поддержали Зик и Сэм, но Рекс и слушать не хотел о том, что пузырь называется пузырем.

— Нет, пуп, — упрямо повторял он.

— Сам ты ПУП, — выкрикнул Тони, складываясь пополам от смеха.

— РЫБИЙ ПУП! РЫБИЙ ПУП! — взвизгнул, дразня его, Сэм.

— РЫБИЙ ПУП! — вступил в презрительный хор голос Зика.

Он ошарашенно поглядел на хохочущие лица насмешников, повернулся и, жестоко обиженный, с ревом пустился домой. Так он получил прозвище, кличку, приставшую к нему на всю жизнь, она увязалась за ним в школу, прокралась в церковь, тащилась за ним по широким земным океанам, словно жестянка, привязанная к хвосту дворняги. Скоро он к ней привык, а со временем уж и не вспомнил бы, откуда она повелась. Просто он стал Рыбий Пуп и отзывался на это прозвище не раздумывая. Для друзей он постепенно стал Пуп,и все…

В первый раз Пупа послали с поручением в город, и он пробирался по улицам почти что крадучись, стараясь держаться поближе к домам, стать как можно незаметнее. В правом кулаке у него была зажата записка, которую мать доверила ему отнести в похоронное бюро и передать отцу. Эх, и удивится же папа, когда увидит, как сын входит в дверь его заведения совсем один… Когда он проходил мимо какого-то проулка, послышался окрик:

— Эй, малый!

Он остановился, переминаясь с ноги на ногу, не сводя глаз с белого человека, который стоял, разглядывая его. У него за спиной, на земле, стояли на коленях еще трое.

— Слушай, отвяжись ты от негритенка, — сказал один.

— Поди сюда, малый! — позвал его тот, который стоял, выпрямясь во весь рост.

— Нет, сэр, — мотая головой, сказал Пуп.

Сердце у него колотилось. Бежать? Стоять на месте? Отец всегда учил его держаться с белыми почтительно, если уж приведется иметь с ними дело. И вот первый раз в жизни он очутился с ними один на один. Тот, что его позвал, уж двинулся к нему, а он все глядел, топчась на месте, но, когда белый оказался шагах в пяти, круто повернулся и с воплем: «Нет!» — кинулся наутек.

Одним прыжком белый настиг его, схватил, поднял в воздух; он бешено вырывался, чувствуя, что теперь есть все причины сопротивляться.

— Нет! Не хочу!

— Тихо ты, черный! Никто тебя не обидит, — сказал мужчина, опуская его на землю, но все-таки крепко держа за руку.

Он попробовал вывернуться, но белый шевельнул пальцами, и по ладони полоснула боль.

— Мне мама велела…

— Ничего. Всего делов-то на минуту. — Человек говорил отрывисто, сухо, в его голосе не было угрозы.

У него чуть отлегло от сердца. Человек подвел, вернее, подтащил его туда, где на коленях стояли трое, а между ними на земле лежала зеленая горка бумажных денег. Боясь вздохнуть, он смотрел на беспросветно белую белизнуих кожи, на серые, голубые, карие глаза, на волосы у них на голове, черные, рыжеватые, белобрысые. Никогда еще он не видал белых людей так близко, они были похожи на заводных кукол, только огромные, и угадать, как они поведут себя, было невозможно.

— Нед, отпусти ты, Христа ради, ниггера, — брезгливо процедил один.

— Он мне принесет удачу, этот черный, — сказал человек, который держал его за руку. — Он маленький, он еще не играл в кости. — Человек наклонился к нему и спросил: — В кости играл когда, черный?

Рыбий Пуп смотрел в голубые глаза, и ничего по ним нельзя было разобрать. Не очень понимая, что значит играть в кости, он решил на всякий случай отмолчаться.

— Язык проглотил, черный?

— Н-не, сэр, не знаю я, какие еще кости. — Он с трудом подбирал слова.

— Как раз что надо. Будешь кидать за меня.

— Нет, сэр, — пролепетал он.

— Не нет, а да, — сказал белый.

— Да, сэр, — поправился Пуп.

— Ниггеры на свет родятся с фартом. Ты еще не играл в кости, стало быть, весь твой фарт при тебе, непочатый.Вот я и позаимствую чуток.

— Я домой хочу, — разрыдался он.

— Вот тебе пятак, черный, — сказал человек.

Он протянул монетку, и потоки слез обратились в ручейки. Когда тебе дарят пятаки, тебя наверняка не обидят, во всяком случае, те, кто его одарял пятаками, не обижали его никогда.

— Тебе годов-то сколько, черный? — спросил человек.

— Шесть, — шепотом ответил он.

— Тогда твой фарт при тебе, целехонький.

Пуп сморгнул слезу; что-то в нем было нехорошее, в этом слове «фарт», чем-то оно перекликалось с другим словом, которое один мальчик сказал при нем в школе, а учитель потом вымыл этому мальчику рот с мылом. Он попробовал отвертеться:

— Нету, сэр.

— Нет, при тебе, ты просто не знаешь. Ну давай-ка, кинь.

Видеть кости ему уже приходилось — в задней комнате похоронного бюро, в руках людей, которые работали у отца, только он ничего не смыслил в самой игре. Все же он послушался, стал на колени.

— Бери кости, черный, — сказал тот, что его держал.

На дрожащую ладонь его правой руки упали кости. Человек швырнул на землю пачку зеленых бумажек.

— Ставлю сотню. За меня бросает черный.

Другие тоже положили на землю деньги.

— Готово, черный. Встряхивай да бросай.

Его слепили слезы; он ничего не понимал; он затряс головой.

— Ну тебя, Нед, к свиньям собачьим! Я выхожу из игры! — вскричал один, поднимаясь с земли.

— Выдь попробуй, я из тебя душу выну, — сказал человек. — Чтобы я упустил такой случай отыграться!

— Да ревет же ниггер, черт его дери…

— Когда черный ревет, значит, его удача при нем, — сказал человек, который держал его. — Эти слезы все равно, что кровь у девки, когда ее порушат. Она нетронутая еще вся, его удача. Бросай кости, черный.

Рыбий Пуп чувствовал, что рука не слушается его.

— Бросать не умеешь, что ли?

— Ага, сэр, — всхлипнул он.

— А ну, дай-ка сюда. Теперь гляди. — Человек взял в руку кости, встряхнул их и пустил с ладони по утоптанной земле.

Усеянные точками кубики покрутились и легли неподвижно.

— Неужели не можешь так?

— Могу, сэр, — шепнул он, вновь ощущая кости на ладони.

— Ты, черный, часом не левша?

— Нет, сэр.

— Потому что если левша, то не бывает фарта. Ну, бросай.