Читаем Долгая навигация онлайн бесплатно

В бухту вернулись ночью.

Ночь была сырая, с туманом. Якорь шлепнули в четыре утра, а уже к восьми, успев позавтракать и вымыть палубы, зевая, выбрались на подъем флага.

Светлая вода стелилась под бледным солнцем, мачты высились в дымке, лежала сразу за кормой, в трех метрах, по-утреннему безлюдная стенка, и спать хотелось — невыносимо.

Пропели в динамиках над притихшими палубами позывные «Маяка», гулко пикнуло шесть раз. «Флаг — поднять!» — закричали на все голоса по кораблям.

— Флаг поднять, — зычно скомандовал дежурный старшина Дымов, и сигнальщик Синьков, неизвестно о чем размечтавшись, чуть было не поднял флаг кверху морем.

Нелепую эту затею пресекли, но порядок был поломан. Сразу после роспуска строя старшина сигнальщиков Вовка Блондин имел с командиром краткий разговор и по итогам этого разговора пообещал Синькову сделать из него уставного матроса.

Дальше пошло еще хуже.

В это светлое июльское утро корабль вставал на неделю в плановый ремонт, что представлялось многим разновидностью отдыха. Неделю не будет моря, болтанки, тревог и ходовых вахт, неделю можно вволю и не спеша копаться в своем хозяйстве. Примерно так размышлял радиометрист и по совместительству киномеханик Дима, разложив в кубрике киноаппаратуру и подключая ее в тот самый момент, когда электрики без предупреждения перешли с переменного тока на постоянный.

Электрики позже клялись, что о переходе объявлялось по трансляции дважды, просто в кубрике отказал динамик, за который положено отвечать радистам. Радисты не ответили ничего, потому что молодой радист ушел на занятия, а Зеленов уже был отправлен мыть борт. Дима молчал и смущенно и хитро улыбался. Фокусы с электричеством случались часто, и у Димы, наученного опытом, в усилителе стоял надежный «жук», отчего у электриков вышибло кормовые предохранители. Маленький Коля Осокин бегал по главному коридору и кричал, что эта РТС его с ума сведет. Из-под комбинезона у Коли синела тельняшка, а на шее висела лампочка. Кричал Коля так громко, что из всех люков высовывались на него посмотреть. Отворилась дверь камбуза, в коридор задом вперед вылез сердитый Доктор в грязноватой белой курточке, вытащил огромную дымящуюся кастрюлю с компотом и попросил Колю орать потише, а еще лучше — не мешать.

Здесь, очевидно, я должен пояснить читателю, что РТС есть не что иное как корабельная радиотехническая служба, состоящая из акустиков и радиометристов, и что и случаях неполадок вся верхняя команда видится людям из машины как беспомощное и бестолковое сборище потребителей электрического тока.

Следует сказать, что докторами зовут на малых кораблях фельдшеров, даже если фельдшер, как наш Доктор Слава, служит на борту второй месяц и ни на что, кроме чистки картошки, не годен.

Следует также сказать, что большую кастрюлю на корабле зовут лагуном и ее ни в коем случае не нужно путать с кранцем, плетеным мешком, служащим для предохранения бортов от удара. В лагунах варят щи, макароны по-флотски, варят в них и компот. Компот варят на гудящем огне и в тихую погоду на стоянке для вкуса опускают за борт остудиться, так как самый лучший компот не порадует душу, если он недостаточно охлажден.

Низенький и пышно усатый Доктор Слава вынул из кармана курточки моток линя и начал обвязывать дымящийся лагун. С ночи он был рабочим по камбузу, от недосыпа все валилось из рук, и он успел выслушать от кока немало интересных соображений относительно докторов вообще и собственных способностей в частности. Теперь кок велел ему остудить компот, прибавив в сердцах: «Не утопи!»

Доктор, сопя, обвязывал лагун и придумывал, что же такое он скажет коку, когда кончится после ужина его дежурство. Этими двумя занятиями Доктор увлекся настолько, что совершенно не слышал, как динамики, погромыхивая железом, скомандовали голосом Дымова: «Кр-ранцы по пр-равому борту!» Скомандовали, как выяснилось, затем, что стоявший по правому борту «сто восьмой» решил отходить от стенки. На нем уже отдали швартовы и начали выбирать якорь-цепь. И когда по всему борту вывесили плетеные мешки, на шкафут, растопырив усы, вылез Доктор и, не глядя по сторонам, сунул в сужающуюся щель между бортами лагун с компотом.

Компот бы спасли, но у лагуна оторвалась ручка.

Дизеля покрыли сцену дымом. Лагун утонул. Карлу Сермукслису обварило руку кипятком. Торпедиста Сеню сшибли с ног, и он, морщась, растирал коленку. «Сто восьмой» грузно протерся вдоль всего борта, сорвал и утопил штук пять кранцев и крепко ободрал краску под полубаком.

Старшина торпедистов Дымов, которому привалило счастье дежурить по кораблю в такой денек, прибежал на полубак, свесил тяжелое тело через леера и долго рассматривал ссадины. Затем он распрямился и, не стесняясь, высказал все, что он думал о Докторе, о замечательных моряках на «сто восьмом» и о том разгильдяе, который привязал кранец к леерам и исчез с полубака неизвестно куда, вместо того чтобы бегать с кранцем вдоль борта.

Окончить Дымову не удалось. У ног его откинулась крышка люка и худой и белобрысый старшина акустиков Дунай раздраженно поинтересовался, будет питание на его станцию или нет.

По дороге вниз Дымов, как мог мягко, объяснил взволнованному коку, что сухофруктов у него, Дымова, нет, и лагуна запасного тоже, и он не знает, из чего и в чем варить компот взамен безвременно утопшего, это забота кока, старшины баталеров мичмана Карпова и, наконец, Доктора, который не понимает, чем лагун отличается от кранца, и если кок ищет большой человеческой правды, то пусть идет искать ее у мотористов, которых сто лет просили приклепать ручку к лагуну наново, а его, Дымова, волнует одно: чтобы стакан ледяного компота был к моменту снятия командиром пробы и ни секундой позже. Коля Осокин, увидев Дуная, громко закричал, что дизеля гоняли час и никакого питания больше не будет, тем более что на РТС предохранителей не напасешься. Дымов послал обоих к механику и повернулся к радисту Зеленову, тот хотел ни больше ни меньше как отключить всю трансляцию и менять какое-то реле, благо замену реле радистам наконец-то удалось протащить в суточный план.

Дымов очень удивился, тяжело влез в дежурную рубку и раскрыл суточный план работ. Перспектива остаться в такой день без громкоговорящей связи казалась ему мрачной. В плане в самом деле значился ремонт переговорного устройства с возложением сего на старшего матроса Зеленова, но пятью строками ниже стояла помывка левого борта и в графе исполнителей: старший матрос Зеленов.

Левый борт был насмерть закопчен швартовавшимися вчера в полигоне торпедными катерами.

— Реле не видно, — рассудил после долгого молчания Дымов, — а борт всей бригаде напоказ. Борт вымоешь до обеда…

Чудовищный рев, от которого задрожали переборки, обрушился сверху — и смолк. Затем по палубе над их головами коротко закапало: будто дождик прошел.

— Борт вымоешь до обеда, реле заменишь после. Топай за плотиком, а я тебе напарника сыщу.

Зеленов почесал в голове, отчего его всегдашние вихры поднялись еще печальней, напялил берет, влез в оранжевый спасательный жилет и пошел по стенке искать плотик, крепко размышляя о планировании.

А Дымов пошел узнавать, что это был за рев. Оказалось, старшина трюмных Ваня Доронин произвел давно задуманный подрыв аварийного клапана парового котла. Делается это просто: давление в котле осторожно поднимается выше нормы, клапан срабатывает, пар, грязь и накипь с грохотом вылетают в небеса.

Не успел Иван нарадоваться, сколь ладно и хорошо все получилось, как к ному в котельную выгородку спустился сам Дымов и крайне вежливо пригласил прогуляться наверх. Наверху было на что посмотреть. Сработал закон притяжения, и вся ржавчина вернулась обратно, густо загадив ростры и только что выстиранный чехол яла-шестерки левого борта. Иван выкатил свои синие глазки, а потом раскрыл рот: он постиг тайну профессионального суеверия. Не зря все предшественники и учителя заклинали его подрывать клапан только зимой, глубокой ночью и после обильного снегопада.

Тощий торпедист Сеня хромал, потирая коленку, по коридорам и доверительно всем говорил:

— С таким раскладом мы отчетливо утонем. Нет, вы поймите меня правильно, мне не обидно тонуть. Мне обидно тонуть у стенки.

Дымову Сеня сказал:

— О дежурный. Когда корабль превращается в плавучий караван-сарай, не теряй голову. Веди себя с достоинством, как подобает караван-баши.

Дымов взревел и назначил Сеню мыть вместе с радистом борт. Обязанности поделили так: радист спустился на плотик, а Сеня остался наверху обеспечивать — следить, чтобы радист не утонул. Жилет Зеленов надувать не стал, чтобы не мешал работать. Он драил борт щеткой на длинной ручке, макая ее в ведро с мыльным раствором, и смывал мыло водой, что плескалась вокруг; было это долго и скучно. Почему-то никто до Зеленова не додумался мыть борт из шланга. Сеня спустил ему шланг, подсоединил свой конец к пожарному рожку и, услыхав бодрое «врубай», пустил воду. Когда Сеня вернулся к борту, на воде рядом с плотиком плавал один берет. Шланг, разогнутый силой восьми атмосфер, выбросил Зеленова с плотика. Вскоре вынырнул и сам рационализатор с круглыми от холода глазами. Даже в разгар июля вода в бухте не располагала к купанию.

Вытаскивали его долго: мешало привязанное к ноге ведро.

Дымов взъярился вконец: дежурный по дивизиону приказал ему выделить трех человек на продсклад и восемь на отгрузку угля для электростанции, хотя последнему молодому матросу было ясно, что выделять людей на уголь должна береговая база, — и это когда минеры уехали сдавать мины, ученики ушли на занятия, а мотористы вне всякого плана затеяли менять дизель, и командир велел дать им на полное растерзание семь человек из верхней команды… И когда уже всем начинало казаться, что из этого шумного и бестолкового дня не выйдет ничего путного, и Сеня в четвертый раз живописал Ивану историю потопления радиста, а Иван хохотал (он замечательно умел хохотать), к ним подошел хмурый Шурка Дунай и сказал:

— Смешно. А про шлюпку ты думал?

— Не-а, — честно признался Иван и залился смехом снова, он все еще видел перед собой небритого радиста, который очень не хотел падать в грязную и холодную воду и пытался удержаться за шланг, а струя била вверх, и глаза у Зеленова были задумчивые…

— Напрасно, — сказал Шурка.

— Чего ты ноешь, чего ты ноешь?! — запетушился Иван. Сила и радость перли из него во все стороны, маленький перешитый берет лихо примостился на большой курчавой голове, и, когда Иван петушился, становилось одновременно весело и боязно, как бы Иван чего вокруг себя не поломал.

— Не н-ной! — закричал Иван с горделивым презрением. — Отстирают тебе чехол!

— Во-первых, я не ною, — равнодушно сказал Шурка. — Во-вторых, чехол не мой. В-третьих, твое дерьмо все равно не отстирать и боцман тебе еще выскажет «фэ». А в-четвертых, я о гонках. День Флота.

Нет службы лучше, чем на кораблях Военно-Морского Флота, и в долгой веренице флотских дней нет лучшего дня, чем День Флота. Хищные профили больших противолодочных на фарватерах Невы — незначительная частица этого щедрого и яркого праздника. Шурке нравилось думать, как на всех флотах ребята драят корабли, стирают форменки и утюжат ленточки, чтобы утром последнего воскресенья июля рвануть по «Большому сбору» наверх и замереть в парадном строю, следя уголком глаза, как вздрагивает на ветру «Исполнительный, Исполнительный», поднятый до половины… Целый год ждут этого дня. По-разному пройдет он в приморских столицах, больших и малых базах, но непременно повсюду в этот день будут шлюпочные гонки — традиция русского флота.

Шурка был гидроакустиком, Иван — трюмным машинистом, Кроха Дымов — торпедистом. Все трое носили старшинские галуны на плечах и заканчивали третий год флотской службы. Старшины по третьему году выражать свои чувства не очень-то склонны, и если б кому-нибудь на бригаде взбрело вдруг в голову спросить их, как относятся они к своему кораблю, они бы, подумав, пожали плечами: «Нормальный пароход». Я же должен сказать, что корабль они любили, любили до дрожи — двухмачтовый и серый… самый красивый корабль в мире.

Этому легкому кораблику при крещении не досталось имени. Ему дали номер: «53». Он вступал в навигацию надменным щеголем и спускал вымпел в декабре, январе — помятый, облезлый, смертельно усталый.

За много лет на нем сменились шесть командиров и сотни матросов. Он редко бывал в первых строках праздничных приказов. Но когда случалась беда, подвертывалось трудное дело, именно «полста третий» срывали по тревоге с отдыха и похода. Это было нелегко, этим гордились. Так — годами — откладывалась и сжималась в кулак та трудноопределимая сила, которую зовут духом корабля.

Средь прочих традиций была у «полста третьего» такая: он лет десять кряду бил все корабли на шлюпочных гонках.

Гонки считались в бухте событием первостепенной важности.

Бухта звалась Веселой.

В кубрике полагали, что человек, ее окрестивший, обладал верным юмором висельника. Низкие берега, валуны, черный лес. В мае бухта была еще забита льдом. Шла бездарная полоса туманов и дождей. Несколько недель жгло белое солнце и вода слепила шершавой синевой. Потом бухта снова ныряла в непогоду, осень, мрак — на этот раз безнадежно. Черная злая волна кидалась через волнолом, и подводные лодки, выходя в море, кричали пронзительно и страшно. Больше всего неприятностей выпадало на осень. В январе вставал лед. Берег и бухту заливало острой белизной. Над кораблями шуршал пар. Вахтенные дурели от скуки и невыносимого скрипа под валенками. Весны ждали свирепо, дрожа и раздувая ноздри при первых ударах сырого южного ветра. Весна пахла водой. Весна пахла краской, горьким выхлопом главных машин.

Ждали.

Настанет день. День выхода. Ту-ду! ту-ду! ту-ду! — всполыхнет сигнал аврала, грохнут трапы под дробью башмаков…

Выход! Свежий вымпел на стеньге. Пена и радуга под форштевнем.

И на неизвестной минуте похода вылетит с мостика спасательный круг. Плюхнется на воду, поплывет, качаясь, в корму.

Понесется по шкафуту матросик, вопя дурным голосом:

— Человек за борто́м!

Такая игра: упавший круг — человек.

…Звонки. Ревун. Трансляция: «Человек за бортом!»

Ухнет под винтами, перешедшими на «полный назад», вода; три, четыре круга улетят уже вослед «утопленнику», покатится корабль по циркуляции…