Читаем Дойна о Мариоре онлайн бесплатно

Было около полудня. Лучи солнца врывались в маленькое окошко над лежанкой, золотистым ковром ложились на земляной пол.

В низкой большой печке жарко горели серо-черные шары перекати-поля.

На лежанке сидела смуглая четырехлетняя девочка, одетая в длинную холщовую рубашку. Голова ее была неровно острижена ножницами, озорно блестели темные и круглые, точно две ягодки винограда, глаза. В подол рубашки девочка завернула маленького черного ягненка и баюкала его, напевая тоненьким голоском. Каракулевая шубка ягненка вздрагивала, чистенькая мордочка недовольно вертелась.

Вошла мать, неся в глиняной миске муку из поджаренной кукурузы. Высыпала ее в казанок с кипящей водой и неловко засуетилась у печки.

— Весна в этом году хороша. Дружная! — сказала она точно про себя и ласково оглянулась на дочь. — Где снег сошел, уже подсыхает. Довольно дома сидеть, скоро гулять пойдешь, Мариора!

Мариора молча смотрела на мать. В последнее время мать стала какая-то странная: неровные темные пятна легли на щеки, лоб; лицо ее точно сузилось. Двигалась мать медленно и тяжело.

Мариора встрепенулась, обхватила руками шею ягненка. Прижалась щекой к шелковистым завиткам его шерсти и зашептала в подрагивающее ушко:

— А ты гулять любишь? Ты будешь учиться травку щипать? Будешь, да? И маму-овечку слушаться будешь, да?

Потом повернулась к матери:

— Мамэ, а лежанку мы больше не будем топить?

— На ночь протопим.

— А давай сейчас.

— Так я же не могу сразу и лежанку и печку топить.

— А я сама.

Девочка спрыгнула на пол и подбежала к матери. Этим воспользовался ягненок. Он вскочил на свои нетвердые ножки и прыгнул прямо на фанерную доску, которой было накрыто ведро с водой. Доска соскользнула, ведро покачнулось, и вода расплескалась, а испуганный ягненок забился под лайцы[1].

— Вот чертенок! — улыбнулась мать и подняла доску. — Хоть бы скорей тепло стало, на луг бы пошел да бегал там, непоседа!

Мариора бросилась за ягненком, вытащила его. Ягненок упирался и прижимал прозрачные ушки.

— Я говорила — на месте лежать! — Она нахмурила лобик. И вдруг живо спросила: — Мамэ, а что это у него стучит, вот здесь? — она показала на грудь.

— Сердце.

— А зачем оно стучит?

Мать помешала в курлыкающем казане мамалыгу, вытерла фартуком запотевшее, с лихорадочным румянцем лицо. Только тогда оглянулась на дочь, улыбнулась запавшими глазами.

— Ну, зачем? Всегда стучит, когда кто живой.

Мариора приложила руку к своей груди.

— Ой! Правда! А у тебя?

— И у меня.

Натали́я потянула к себе головку дочери.

— Ой, мамэ! У тебя два сердца? Почему у тебя два?

Мать улыбнулась и погрозила Мариоре пальцем.

— Все тебе знать нужно! — Мать задумалась о чем-то, потом села рядом с Мариорой на лайцы и обняла ее.

— Хочешь, дочка, чтобы у тебя маленький братик был?

— Настоящий?

— Ну да… — Мать вдруг смутилась, встала, тяжело опираясь о лайцы. — Пойди позови отца. Сейчас обедать.

Мариора надела вязаную кофту матери, деловито подпоясалась веревочкой, подвернула рукава и зашлепала босыми ногами к двери. Потом с серьезным лицом вернулась, подошла к матери.

— Мамэ, я тебя поцелую! — требовательно сказала она.

— Иди, иди, после! — отмахнулась мать: прогорало в печке, и она спешила подбросить топлива.

— Ну, мамэ! Мамэ, ну! — ничего не слушая, плачущим голосом твердила Мариора. Она привстала на цыпочки и тянулась к лицу матери.

— Вот упрямая! — покачала головой Наталия и нагнулась.

Мариора крепко обхватила смугло-розовыми ручонками шею матери, ткнулась выпяченными губками в ее щеку, уже оторвав их, громко чмокнула и убежала на двор.

В тени, под камышовым забором дотаивал последний снег. За воротами, на улице подсыхала грязь, густая, темно-коричневая, как яблочный кисель.

Отец в сарае чинил ярмо. Он положил шапку, откинул со лба слипшиеся черные волосы, рукавом вытер пот. Мариора подбежала к отцу, повисла на его руке.

— А у меня маленький братик будет. Живой!

— Да ну? — притворно удивился отец.

— Да! Мамэ сказала. Скоро цветы зацветут, мы с ним собирать пойдем!

И не сразу вспомнила:

— Обедать, татэ…

Когда они вошли в касу[2], мать уже выдвинула из-под лайц низенький, по пояс Мариоре, круглый стол и маленькие скамеечки. Вывалила из казана на полотенце сварившуюся мамалыгу — она так и застыла большой ярко-желтой шапкой. Белой ниткой Наталия разрезала мамалыгу. Поставила на стол миску с капустой, заквашенной большими, в четверть кочна, кусками, и другую — с мочеными стручками перца.

Нехитрый обед ели неторопливо.

— Как Реут? — тревожно спросила мать.

— Тронулся лед. Но воды в этом году, ох, и много!

— Не затопило бы, господи! Может, пронесет… Говорил Лаур старосте: нужно берега обваловать. А то дрожи каждый год…

— Да! — вздохнул отец. — У старосты дом на горе, какое ему до нас дело! Кто денег на это даст?

— Татэ, а меня возьмешь с собой, как пахать поедешь? — спросила Мариора, разыскивая в миске самый маленький кусочек капусты.

— Тебя там волки съедят, — усмехнулся отец.

Мариора подняла голову, потом засмеялась и постучала ложкой по столу:

— А волки девочек не таскают, только овечек!

— Не торопись, дочка! Придет время, наработаешься в поле, — грустно сказала Наталия и обратилась к мужу: — Тома́, как ярмо — починил?

— Сегодня кончу. — Тома нахмурил мохнатые брови, перестал есть. Подпер рукой голову и взглянул на жену. — Вот с посевом как быть? Смотри, не хватит у нас семян.

— Я говорила с Ниршей Кучуком. У него пшеница по триста лей. Обещает отпустить пудик в долг.

— Ну?

— Соглашается до осени подождать денег.

— А если она осенью по тридцать лей будет? Как расплатимся?

Наталия развела руками, встала и принялась убирать со стола.

— Так возьмем? — спросил Тома.

— Если дешевле не найти — что же делать? Сеять-то надо. Может, будет хороший урожай.

Наталия нагнулась, задвинула стол под лайцы.

Мариора подошла к матери. Теперь-то, занятая разговорами о делах, мать, конечно, отпустит ее на улицу. Но Наталия вдруг припала на одно колено, навалилась грудью на лайцы, положила на них голову и замерла.

— Ты что, мамэ? — удивилась Мариора.

Та молчала, потом подняла голову — ее лицо из смуглого стало желтым. Как водою смыло румянец, потускнели глаза.

— О-ой! — выдохнула она.

— Фа[3], Наталия, что ты? — чужим голосом спросил Тома.

Мариора поняла только, что отец очень испугался. Он довел мать до лежанки, уложил, накрыл рядном. Потом выбежал во двор.

В окно Мариора видела, как отец увел за рога овцу, скоро вернулся, схватил и унес ягненка.

Вскоре пришла бабка Гафуня, по самые глаза закутанная в большой черный платок. Ее вкрадчивый голос шелестел из-под платка, и Мариоре стало страшно. Она забралась в самый дальний угол лежанки. Ей хотелось, чтобы бабка не заметила ее.

Бабка сказала Наталии, чтобы она ложилась, а сама села на лежанку и поманила пальцем Мариору.

— Подойди ко мне, деточка.

Мариора не спускала с нее глаз и не двигалась.

Бабка недовольно прищурилась, поджала губы. Потом сказала Томе, что Мариора должна пойти гулять.

Отец отвел дочь в Верхнее село к Марфе Стратело. У Марфы был синеглазый сын Дионица, годом старше Мариоры. Марфа напоила Мариору молоком. Но девочке хотелось плакать. Было жалко и ягненка, которого унес отец, и мать, хотя Мариора никак не могла понять, что же с ней случилось. Марфа объяснила ей, что это пройдет, все будет хорошо, у матери родится маленький ребеночек и Мариора будет нянчить его. Но это потом. А вечером, если Мариора останется у них, она расскажет ей сказку.

Дионица хвастался новенькой холщовой рубашкой и не отходил от Мариоры.

— Я знаю, из чего лед делается: из воды! — сообщил он ей. А когда мать вышла, зашептал: — Давай убежим на Реут! Там воды мно-ого, много… Прямо сверху льда! А мамочка говорит, что лед пошел. Ты видела, как лед ходит? Нет? И я нет. Пойдем?

Мариора отказалась.

Дионица обещал с ней дружить: «Если Виктор или еще кто бить будет — заступлюсь!» Хотел показать место, где настоящую лею нашел. Но Мариора смотрела на большую бледно-желтую тыкву, которая лежала на окне, и вспомнила, что у матери теперь такие же желтые щеки.

Наконец пришел отец. Он был хмур, брови его вздрагивали. Он беспокойно посмотрел на дочь. Потом что-то тихо сказал Марфе, взял Мариору за руку и повел домой.

Мать лежала по-прежнему. Отец сказал, что мать спит и ее не надо трогать. Тогда девочка забралась на лайцы и скоро заснула. Сквозь сон она слышала, как стонала мать.

Наутро Наталия не встала. Ее волосы за ночь свалялись и напоминали клочья лежалой овечьей шерсти, но глаза были ясны и сильно блестели. Тома вышел. Мать молчала и смотрела в потолок. Мариора взяла с полки деревянный гребень, тихонько взобралась на лежанку. Она решила расчесать матери волосы. Но только дотронулась до них гребнем, мать вскрикнула, губы ее открылись, но слов не получалось; из горла вырывались хрип и стоны. Мариора закрыла глаза и без слез заплакала и закричала.

Прибежал отец. Он поднял девочку, зачем-то посадил на подоконник и нагнулся к матери. Скоро мать затихла. А за окном стояла весна, над горой ослепительно смеялось солнце. В стекло стучалась ветка абрикоса. Почки на ней готовы были вот-вот лопнуть и выпустить душистые листочки.

Вдруг Тома вздрогнул, прислушался: нарастающий гул доносился с улицы. В касу вбежала высокая женщина в широкой юбке и клетчатом платке. Концы его были завязаны на темени и распластаны, как совиные крылья.

— Уходите! Наводнение! У Турецкого луга лед стал, — крикнула она, угрожающе взметнула подолом черной юбки и исчезла.

Отец засуетился, стал доставать полотенца, холсты, которые за зиму наткала мать, потом все бросил, снял с лайц ковер, завернул в него мать, поднял и понес на улицу. Мариора выбежала следом и остановилась на крыльце.

— Татэ, что ты?

— Реут идет, — хрипло ответил отец.

Как-то на улице Мариора и Дионица нашли большой осколок зеркала. Небо было чистое, и когда ребята положили зеркало на вытянутую ладонь, оно стало голубым. Нашли бумажку, разорвали и кусочки положили на зеркало. Дионица сказал, что зеркало — это река, а бумажки — лодки.

Сейчас ей казалось — луг, что был за селом, превратился в зеркало, на котором клочками лежала бумага, белая и голубоватая под могучей синью неба; краями зеркало точно подрезало касы нижних улиц. Завалинки не были видны, а раскрытые окна и двери смешно махали створками. Возле кас по колено в воде двигались мужчины и женщины, в корытах и на досках сидели дети, лежали узлы. Оттуда доносился шум.

Мимо ворот быстро ехали доверху нагруженные телеги, пробегали люди, метались дети. Мычали коровы, блеяли разбежавшиеся овцы.

Наталия на руках у Томы вдруг закричала, забилась, — глаза ее оставались закрытыми. Тома положил жену на подсохший бугор и остановился. Он беспомощно оглядывался.

Зеркало придвигалось все ближе. И вдруг Мариора поняла, что это вода. Она двигалась, плескалась, шумела. Клочки бумаги оказались льдинами, голубыми на изломе. Они протискивались между стволами деревьев, терлись о стены кас и друг о друга, скрежетали. Вот вода уже на их улице. Она плеснулась вперед, откатилась, — на заборе остались плевки пены, — и снова стала надвигаться.

Мать тихо стонала.

— Великий боже! — сказал отец и закрыл лицо руками.

От касы нотаря[4] двигались возы. На них лежали скатки ковров, столы, скамейки со спинками, подушки, перины. Рядом шли жандармы, придерживая вещи, готовые упасть. Нотарь, высокий, с жирной складкой на шее, бежал сзади, спотыкаясь и поднимая множество брызг.

Один воз на повороте зацепился и стал. Вода, урча, подбиралась под брюхо лошадям.

— Штефан Греку! Что смотришь? Помоги! — тонким голосом закричал нотарь.

С краю серого людского месива, по пояс в воде, барахталась семья Греку. На снятой с петель двери сидели два чумазых мальчика. Младший, белобрысый Виктор, плакал. Старший, Кир, молчал и обеими руками держал узлы, в два раза больше его. Инвалид Штефан, прихрамывая, торопливо брел по воде. Правой рукой он толкал перед собой дверь, в левой держал поросенка, — тот визжал на всю улицу. Держась за рукав Штефана, с трудом поспевала за ним его жена, худая черноглазая Александра. Она тянула за повод коров. Штефан оглянулся.

— Детей я брошу, что ли, домнуле[5] нотарь?

— Греку! Я приказываю!

— Приказывайте воде! А, ч-черт, да смотри же: детей относит! — закричал Штефан жене.

По колено в воде пробежал кузнец Лаур, без шапки, молодой, курчавый.

— Говорил, дамбу надо строить… Пока под бока не подопрет, не пошевелимся! — прокричал он так, чтобы слышал нотарь.

Из толпы, еле различимые среди рева воды, донеслись голоса:

— Что нам, один дом снесет, другой выстроим… Денег полна мошна…

— Дьяволы… Сколько налогов берут! Что бы о людях подумать, на постройку дамбы дать?!

— Какие мы им люди?

Из верхнего села, огородами, — улицы были запружены народом, — спускалась Марфа Стратело, волоча за собой лодку. Поодаль бежал Дионица. Марфа остановилась, оглянулась, закричала:

— Вернись, а то уши нарву! Затопчут ведь тебя, затопчут!

Дионица остановился, и Марфа снова побежала. Мариора видела, как Марфа обогнула их касу и очутилась на дворе. Отец стоял спиной к ней, ошалелыми глазами смотрел то на мать, то на улицу, где колыхалась вода, кричали и барахтались люди, скотина, плавали вещи. На крыши повзлетали куры. Они сидели и на узлах, прыгали по плечам и головам людей. Каса Томы Беженаря стояла на пригорке, и вода, затопившая улицу, еще не вступила в его двор.

— Тома! Тома! — закричала Марфа. — Так и знала. Не мужик, а мамалыга! Ты-то стой, бог с тобой. А жена, дочка?

Она подбежала к Наталии, заглянула в ее серое лицо. Покачала головой. Попробовала приподнять Наталию, но та забилась сильнее прежнего.

— Да… — Марфа остановилась. И решительно приказала: — Ну-ка, лодку!..

Через несколько минут Мариора сидела в лодке, около матери. Тома и Марфа, уже по пояс в воде, вели лодку к ближайшей уличке, что шла в Верхнее село.

А вода кипела. Рядом с Мариорой уселась на борт лодки перепуганная курица. Мариоре стало вдруг и страшно и весело. Она вскочила на ноги, сделала неловкий шаг и вывалилась в воду.

— Дионица! — падая, выкрикнула она.

Ее вытащили сейчас же, мокрую, перепуганную, укрыли шубой.

Марфа взглянула туда, куда смотрела Мариора, тоже вскрикнула и, разгребая воду руками, бросилась обратно. Во дворе у Беженарей стоял Дионица. Он держался ручонками за камышовый забор и смотрел на воду, что плескалась у самых его ног. Ветер шевелил давно не стриженные черные кудри.

Марфа подбежала, как ягненка, схватила его под мышку и принесла в лодку.

— Я ж тебя!

Они двигались к холму. Воды становилось меньше, людей — больше.

В одном месте стали. На нескольких каруцах ехали братья Кучуки с женами и детьми.

Младшие — Тудор и Гаврил — высокие, плечистые, удивительно похожие друг на друга, только Гаврил косил левым глазом. Старший же — Нирша — был человек малорослый и тщедушный. На селе он слыл самым богатым и любил, чтобы с ним считались. Сейчас он ехал впереди братьев и резким голосом то и дело покрикивал на них. Кучуки чуть ли не касы со стенами и крышами разобрали и погрузили на возы — так много было у них всякой всячины.