Читаем Догоняя Птицу онлайн бесплатно
Annotation
Действие романа ╦Догоняя Птицу▌ происходит в начале 90-х. После распада СССР Россия, Украина, Крым остаются единой постсоветской вселенной, а герои книги странствуют по ее просторам в поисках чудесного*. Существует гипотеза, что в отдельные периоды времени небо подходит к земле особенно близко. Возможно, начало 90-х как раз и было таким временем. *Политика и оценочные суждения в книге не присутствуют. Все действующие лица - кроме главного - вымышлены.
Беленькая Надежда
Беленькая Надежда
Догоняя Птицу
Надежда Беленькая
Догоняя Птицу
Действие романа "Догоняя Птицу" происходит в начале 90-х. После распада СССР Россия, Украина, Крым остаются единой постсоветской вселенной, а герои книги странствуют по ее просторам в поисках чудесного*.
Существует гипотеза, что в отдельные периоды времени небо подходит к земле особенно близко. Возможно, начало 90-х как раз и было таким временем.
*Политика и оценочные суждения в книге не присутствуют. Все действующие лица - кроме главного - вымышлены.
...каждому по солнечному пёрышку
По огненному зёрнышку
По калёной косе
По сухой стрекозе
Егор Летов, год 1991-й
Пролог: два города, большой и малый
На карте области город Краснодорожный - кружок чуть левее Москвы. Его еще называют "сателлит". Сателлит - это бородавка на копчике у мегаполиса. Бородавка растет и с каждым годом все громче, все настойчивее заявляет: "Я Москва, Москва!" Но Москвой Краснодорожный не был и не будет никогда. Меняется у москвичей выражение лица, когда они про него слышат. Скажешь: "Краснодорожный", и лицо у человека теряет бодрость и тускнеет. А все из-за названия: хуже может быть только Лобня. Или Нахабино. Как будто кто-то выругался или харкнул на платформу.
Зато с точки зрения вечности родиться в Краснодорожном не так уж плохо. В нем много высокого, не загороженного домами неба и полным-полно зелени. И еще в этом городе свежий воздух. Клокочущая Москва не может дотянуться своим вредоносным дыханьем. Грешным своим, похмельным жаром.
Так что с точки зрения вечности Краснодорожный очень даже ничего. В нем хорошо рождаться, хорошо подрастать. А потом? А потом в нем хорошо доживать. В Краснодорожном благополучно и тихо доживается последнее, бесценное, то есть не имеющее рыночной стоимости время жизни - среди кирпичных пятиэтажек и развешенного для просушки белья. Но кроме вечности существуют и другие измерения. Мятежная юность, не уважающая высокую шкалу. Молодость, у которой свои запросы. И, наконец, зрелость. Зрелость мудрее молодости, она заботится о благополучии и ценит покой и уют. Зрелость уже вполне созрела для того, чтобы наслаждаться тишиной и вольным небом. Но и зрелости не сидится в Краснодорожном!.
Юность, молодость, даже зрелость - все рвутся в Москву!
И только детство и старость дышат в Краснодорожном привольно и счастливо.
Лота была исключением. Она рано затомилась и заскучала, и мать с отчимом отправили ее в Москву к бабушке, к папиной маме - Лотошиной Ольге Васильевне. Не так давно умер Лотин дед, и отчасти ее отправили в столицу для того, чтобы она как-нибудь заполнила бабушкино опустевшее существование.
Начался Великий Передел. Вся страна торговала, воровала, куда-то брела. Кликуши кричали про конец света. На Бронной стоял автобус с надписью "Ожидайте прихода Машиаха". Его ожидали, но он не приходил. Натуропаты из третьего подъезда уверяли, что вот-вот придет. А бабушка Лоте объяснила, что приходил две тысячи лет назад, это был Иисус Христос, а евреи из упрямства не хотят верить.
Мир оторвался от прежних якорей, но еще не встал на твердую коммерческую основу.
Великая кисельная река размывала молочные берега, расшатывала мостки, срывала купальни. Все тронулось с места и куда-то поплыло. Бурлящий поток подхватил и понес всю нашу злосчастную отчизну. Растерянной стаей двинулись вниз по течению ее верные приметы, сталкиваясь, размокая - химические карандаши, пластмассовые циферки в сыре, розетки для радио, лента для пишущих машинок, фетровые мужские шляпы, шапки-петушки, кепки-аэродромы, раскладушки на пружинах и зеркала-трюмо, проигрыватели и виниловые диски, тушь-плевательница для ресниц и купленная у цыганок в подземном переходе ядовитая губная помада, ручные швейные и пишущие машины, чеканки и пионерские галстуки, галоши, пресс-папье, стабильная зарплата и вера средствам массовой информации.
Это был величайший избыток, и многие пребывали в эйфории.
Но все это было неважно. Все это было второстепенно и одним махом отошло на задний план.
Главное - Лота переехала в Москву. Навсегда.
Глава первая
Гитландия
Гита появилась в Лотиной школе вскоре после того, как туда перешла учиться Лота.
Только Лота добиралась от дома до школы пешком, как все школьники, а Гиту в тот день привез шофер на черной казенной "волге".
И не первого сентября, а в конце ноября.
Так они оказались вместе в девятом "А".
Лота навсегда запомнила тот день.
Стояла сумрачная зима. По классу гуляли сквозняки: накануне появления Гиты ветром разбило форточку. (Со временем Лота узнала, что сквозняки, разбитые стекла, треснувшие на пустом месте зеркала, опрокинутые вазы с цветами, маленькие, тревожные полтергейсты были постоянными Гитиными спутниками).
-У нас новая ученица, - объявила классная и назвала Гиту по имени.
Гита стояла перед классом, выставленная на всеобщее обозрение.
Слабый зимний свет, разбавленный ранними сумерками, осторожно трогал ее бледную кожу и тонкие рыжие волосы. Новая ученица выглядела малолеткой. Как семиклассница, перескочившая экстерном через два класса и оказавшаяся в девятом. Зато на ногах у нее были дорогущие дутые кроссовки, каких не было ни у кого. А вместо обычной, как у всех, спортивной сумки через плечо она притащила с собой в школу набитый учебниками кожаный рюкзак.
Гита разглядывала класс, а класс разглядывали Гиту.
Класс находился в более выигрышном положении. Каждый прятался за всеми. Она одна стояла к окну лицом - маленькая девочка в модных кроссовках, о которых она не вспоминала каждую секунду, как делала бы любая девятиклассница на ее месте.
Она была вся на виду, ее лицо было обращено в зиму.
Это лицо Лоту поразило. Оно было сложнее, чем лицо самой Лоты, и сложнее всех других лиц, которые Лота видела в своей жизни. Оно принадлежала девушке из благополучной семьи, но одновременно было в нем что-то тяжелое, мрачное, как у гопницы. Хрупкость болезненного домашнего ребенка, над чьей родословной потрудилось не одно поколение благородных предков, сочеталось в нем с дворовой грубостью хулиганки. И все это Лота видела одновременно. Это потом уже она узнала, что лицо у Гиты способно меняться, как цветной переливающийся календарик: так повернешь - ангел с рождественской открытки, сяк - уличная шпана.
Девятый "А" превратился в одну пару стальных выжидающих глаз. Очертания его общего лица были расплывчаты. Коллектив не имел формы, он был хаотичен. Новая ученица не собиралась ни враждовать с ним, ни противопоставлять себя ему.
Хлипкая Гита смотрела в глаза девятого "А" внимательно, но бесстрашно.
Она мгновенно оценила моральную силу противника.
Оценка ее была невысока.
Затем, опустив глаза, прошла на свободное место.
Тут раздали листки для самостоятельной, и все принялись надписывать в верхнем углу число и фамилию. Придумывать ничего не требовалось, оценка от этого только снижалась. Надо было пересказать пройденную тему, вот и все. Чаще всего классная ни на шаг не отходила от школьной программы. Иногда Лота загадывала, какую фразу она сейчас произнесет. Лота редко ошибалась.
- Я не смогу ничего писать. К сожалению, - громко объявила Гита. - Мне в глаза лекарство закапали!
Глаза у нее были светлые, прозрачные, до самой глубины ясные и холодные, как стеклянные шарики из тех, что в ту пору валялись вдоль железной дороги. Несмотря на общую субтильность и болезненность, чуть опущенные наружные уголки ее глаз делали взгляд вызывающим, дерзким. Было очевидно, что никакие лекарства ей никуда не капали.
Класс оторопел. Так вели себя второгодники, которых отсеяли еще в конце восьмого. Классная тоже не верила Гите, но проглотила как миленькая. В этот миг Лоте показалось, что она боится новую ученицу. Или ее родителей.
И еще: голос. Можно было бы, наверное, сказать, что от звука ее голоса Лота проснулась. Но это было бы слишком. Слишком красиво. И все же именно глядя в ее глаза и услышав голос, она поняла, что скоро все изменится.
-Лотошина, занимайся своей работой, - сказала классная Лоте довольно резко.
Классная была права: Лота уставилась на новенькую, почти не моргая. Словно боялась, что та может развернуться и навсегда уйти туда, откуда явилась, и на всякий случай старалась все-все в ней разглядеть и запомнить. Черный кожаный браслет, утыканный заклепками-шипами. Длинную серебряную цепочку с пятиконечной звездой. Голубоватую губную помаду - эта помада была почти прозрачна, ее можно было бы запросто не заметить.
* * *
Лота подошла к Гите в коридоре сразу же после самостоятельной, которую Лота писала, а Гита нет. Обе появились в школе позже других. Лота проучилась три месяца, но до сих пор чувствовала себя не в своей тарелке, а Гита и вовсе была свежаком. Вот они и подружились. Это самое простое объяснение. Но позже, когда случилось все то, что случилось, Лоте казалось, что дело обстояло куда сложнее. Их подтолкнули друг к другу невидимые механизмы судьбы, которые пришли в движение. Вообще-то такие вещи обычно понимаешь потом, когда оглядываешься в прошлое, но Лота готова была поклясться: в тот миг, когда Гита вошла в класс, у нее возникло предчувствие.
Вблизи Гита оказалась еще более хрупкой, чем в дверях класса, зато гораздо более дружелюбной и совсем не жесткой, а наоборот, забавной и даже смешной.
-Пришлось написать, что Онегин и Печорин - лишние люди, - пожаловалась Лота, чтобы как-то завязать разговор. - А по-моему, они как раз ничего.
-Ой, да в книгах большинство героев лишние, - махнула рукой Гита. - Путаются под ногами, тормозят сюжет. Вот автору и приходится от них избавляться. То под поезд толкнет, то чем-нибудь их заразит. А то еще удобный был диагноз: нервная горячка. Ни в одном медицинском справочнике такой болезни не найдешь!
Лота удивилась. Похоже, новая ученица была не в курсе того, что и как изучают в школе.
-А если серьезно?
-Если серьезно, то у нас в стране вообще все люди лишние.
-Но можно зайти и с третьей стороны, - медленно добавила она, пристально глядя на Лоту и наблюдая за ее реакцией. - Каждый человек, которого мы встречаем на своем пути, отражает наши черты. А значит, лишним является тот, кто называет лишними других. Белинский и училка - лишние. А эти твои герои - нет.
-А ты раньше где-нибудь училась? - осторожно спросила Лота, не понимая, каким образом школьная программа прошла мимо сознания этой необычной девушки, не затронув его.
-Конечно, училась. Только это бесполезно.
-Что бесполезно?
-Меня бесполезно чему-нибудь учить. Я могу научиться сама. Если захочу.
-А почему?
-Потому что знания должны становиться частью меня самой. А если этого не происходит, они отваливаются. Думаю, это актуально для многих. А люди послушно зазубривают чужие слова, даже не вдумываясь в их содержание.
* * *
Так Гита появилась в Лотиной школе. А заодно и в жизни.
Она и стала для Лоты жизнью, которая заслонила собой школу, а потом и все остальное.
Вечерами Лота мыкалась в бабушкиной квартире, не зная, куда себя приткнуть. Все собрания сочинений, отдельные тома и старые "Новые миры" были прочитаны. Уроки кое-как выучены. Телевизор стоял в комнате бабушки, куда Лота старалась без надобности лишний раз не входить. Друзей в Москве у нее по-прежнему не было, она не подружилась даже с одноклассниками, сама не зная почему. Зато перед Гитой были распахнуты все двери. Выставки, квартиры с сомнительной репутацией, мастерские в аварийном состоянии, где рисовали голых натурщиц. Огромная, полная загадок и волнующих открытий студия ее отца, известного скульптора, где на полках и стеллажах выстроились ряды крынок, античных голов и торсов, алхимических колб и реторт, жестянок с тюбиками и засохшими кистями.
Главной же страстью Гиты были всякого рода мистические, таинственные и непознанные явления, которые она объединяла словом "магия". Точнее - Магия воздуха. Именно так, с большой буквы. Лота была уверена, что Гита сама же и выдумала эту Магию воздуха, с которой столько потом носилась. Выдумала, потому что в обычном мире жить ей было скучно, одиноко и очень непросто. В понимании Гиты, магия сводилась к нагнетанию особенной атмосферы, будоражащей и загадочной, преобразующей любой предмет и любого человека, который попадал в ее силовое поле: так море шлифует бутылочную стекляшку, превращая ее в драгоценный камень. Это была Гитландия - волшебная страна, дрейфующая по воле волн, ветра и Гитиного переменчивого настроения.
Единственным же пропуском в Гитландию была сама Гита.
Стоило Лоте встретиться с Гитой, и все преображалось, становясь волшебным. Камешки и птичьи перья, которые они подбирали на асфальте, приобретали свойства талисманов. Компот из яблок объявлялся приворотным зельем. Мусорные пустыри превращались в места магической силы. Каракули на заборах - в колдовские заклятья. Гаражи возле дома становились сказочным лесом. Мяукающие тени перебегали их маршруты, направляясь к своим норам и мискам. Нежные, сухие, как засохшие цветы, голубиные трупики похрустывали у них под ногами.
Наглухо запертый город, который упорно, день за днем игнорировал Лоту, послушно распахивался перед Гитой, как заколдованный замок перед наследной принцессой.
Даже вывески над магазинами, заурядные, столько раз виденные вывески, мимо которых ежедневно проходили, не оборачиваясь, рассказывали о чем-то новом. "Хлеб" являл собой образ дородного поджаристого хлеба, с помощью которого задабривают духов лесов и полей, а заодно городских улиц и перекрестков. "Овощи-фрукты" - о первобытных традициях агрикультуры и садоводства. При виде вывески "Продукты" становилась очевидна сокровенная сущность сахара, соли, мяса и молока, их бессмертная душа, о которой не задумываются и не вспоминают ни продавцы, взвешивающие эти продукты на весах и заворачивающие в бумагу, ни покупатели, укладывающие свертки в сумку. Даже при слове "Почта" у Лоты замирало сердце: ей представлялись тысячи невидимых линий, пересекавших во всех направлениях географическую карту планеты. Мир дышал, его многомудрое сердце билось. И чем дальше продвигались Лота и Гита внутрь города, минуя одну улицу за другой, тем отчетливее ощущалось его биение, сливаясь с чуть слышным трепетанием их собственных маленьких сердец. И мнилось Лоте, что уже за следующим поворотом, через несколько домов Гитландия перейдет в Зазеркалье - в зеленоватую сновидческую реальность, где можно понимать друг друга без слов и зарисовывать собственные мысли в виде диковинных четырехмерных обозначений.
