Читаем Добрый квасок (СИ) онлайн бесплатно

   Заплутал. Ну да, горожанин. И что? Лес люблю и никогда в нём не терялся. А тут, надо же, заблудился.

   Домишко под дачу в Ольховке скоренько покупал, каких-то три дня назад, уж больно цена была хорошая. А главное, места пленили. Лес тихий, светлый, подступает к самому дому, берёзы высокие, необычайно стройные, даже ели особенные - с лапами могучими пушисто-раскидистыми и вольными.

   И не углублялся сильно в незнакомые просторы. Как можно заблудиться? Ведро полное крепких опят приятно тяжелит руку, солнце высокое, не по-осеннему тёплое - бабье лето вокруг. Пичужки щебечут. Шагаю широко твёрдо, но чую, что не туда. Лесная трава невысокая и сухая, двигаться легко, но от крепчающей уверенности, что заблудился, коленки деревенеют, и в горле пересыхает. Иду ещё быстрее, грибы верхние из ведра сыпятся, не останавливаюсь - плевать уже на грибы.

   - Наконец-то! - радостно выдыхаю, потому как вышел на большую прогалину, посреди которой стоит посеревший, но ещё крепкий деревянный дом. Кажется, он при пасеке, - вон из-за торца несколько ульев виднеется.

   Вспотел от быстрого шага, пить ужасно хочется. Смело иду к дому, ну, в нём просто обязан хоть кто-нибудь жить.

   - Хозяева есть? - кричу, ступив на вытоптанный пятачок перед домом.

   - А как же, - из-за угла со стороны ульев выходит невысокая ладная женщина средних лет, в пёстром деревенском платье под рабочей курткой и в белой косынке на голове. Выражение лица озабоченное, взгляд острый. Вроде и улыбнулась слегка, но смотрит настороженно. Оценивает.

   - Я из Ольховки, - спешу успокоить хозяйку. - За грибами ходил, да заплутал малость, - не без гордости качнул ведром, полным ровных опят. - Мне бы напиться да на дорогу правильную выйти.

   - Так на, пей, у меня квасок добрый, - голос на слух мягкий, приятный. - Вылить хотела, надо новый ставить, а ещё вчерашний остался.

   Я только теперь заметил в руках женщины стеклянную банку с жидкостью хлебного цвета.

   - Пей прямо из банки, - протянула она мне напиток, - остатки всё равно вылью.

   Поставил на землю ведро и принял из рук хозяйки банку. Едва глотнул, как резко хлопнула входная дверь, с высокого крыльца слетела молодая девушка и звонко умоляюще заголосила:

   - Не пей, не пей! Ведьмино зелье это!

   Разгорячённая красавица подскочила в три прыжка и выбила банку из моих рук. Платье короткое, алое, ноги и руки сильные, загорелые. Я залюбовался и про жажду забыл.

   - Уведи меня отсюда. Ты хороший, я вижу. Боюсь я её. Извести меня ведьма хочет. Ты правда из Ольховки?

   Девица юркнула мне за спину, вцепилась в куртку, дышит близко и шумно, и пахнет от неё мёдом и молоком. Банка не разбилась, но содержимое быстро вытекло и она пустая валяется под ногами. Хозяйка, что так радушно предлагала мне квас, зло кривится и смотрит ещё пронзительнее. А я, дурак дураком, застыл между двух женщин. Девица хоть и очаровала меня, а про ведьму чудно как-то слышать. Не знаю, что и сказать на это.

   - Какое зелье? Почему ведьма?

   - Мать моя - ведьма. Меня извести хочет и тебя заодно погубит. Не смотри ей в глаза, зачарует, - сипит просительно мне в ухо девица.

   - Уймись, бесова дочь, - хрипло рычит женщина, и куда только приятный голос подевался, - отстань от человека!

   - Уйдём отсюда. Бежим! - быстро шепчет девица.

   Оборачиваюсь и тону в оливковом взгляде.

   - А-а-а! - кричит красотка.

   И понеслось. Что, куда, не уловил. Потемнело, словно время сместилось, и завечерело мгновенно. Дом исчез, мы бежим как ненормальные. Рука в руке, и ведь не спотыкаемся, хотя лес кругом. Где бежим, куда бежим?

   - Стоп, - останавливаюсь и резко дёргаю на себя девицу, поскольку крепко держит и не думает отцепляться. - Ты кто вообще? Как тебя зовут? За нами, что, кто-то гонится?

   - Кажется, нет, - моя спутница пугливо озирается по сторонам. - Ух ты! Нам удалось удрать. Меня Катей зовут. Я ведьмина дочь. Ну той, от которой мы сбежали. Спасибо тебе. Мать не ожидала, что ты чарам не поддашься, вот и растерялась немного, а мы успели удрать. Я-то мало чего умею, я обыкновенная, оттого она и ненавидит меня, что не хочу с ней жить, к обычным людям хочу. А Ольховка твоя большая?

   - Обычная Ольховка, деревня как деревня.

   В вечерних сумерках посреди леса юная Катя выглядит ещё ярче. Каштановые кудри распушились от бега, оливковые глаза лучисто и мягко блестят. Интересно, знает ли она, как красива? Замечаю, что слегка дрожит. Скидываю куртку, заставляю надеть.

   - Велика тебе и старенькая, зато согреет.

   Катя благодарно кивает.

   - Сам не замёрзнешь?

   - У меня свитер толстый, - обидно даже от её заботы.

   - Ай, - взвизгнула Катя. - Бежим!

   Вцепилась за рукав свитера и потащила, а я послушно подорвался, опять не понимая - куда бежим и зачем? Но в этот раз опомнился быстрее, уже через минуту мне петлять глупым зайцем надоело, притормозил. Катя тоже остановилась. Прислонилась к стволу ближайшей берёзы, глазами ясными сверкает.

   - Ты разве змеюку не видел? - дышит тяжело, шумно, видно, даже для её сильных ножек взяла слишком быстрый темп. - Между нами в траве гадюка ползла. Обычно змеи осторожные, эту точно мамка заслала. Тебя как зовут?

   К быстрым перескокам Кати с одной темы на другую я начал привыкать.

   - Костя меня зовут. Константин.

   - Костя, - "Константина" она проигнорировала, - поверь, пожалуйста, надо бежать. Ещё хоть немного, - протянула тоненько, снова умоляюще. - Хоть до края леса, до болота, там её владения закончатся. Там всё обыкновенное начнётся и лес, и твари будут настоящие, не заколдованные.

   - Ладно, - согласился, - бежим, гадюки мне тоже не нравятся. Только давай в нормальном темпе, без надрыва.

   - Ага, - обрадовалась Катя и припустила в неизвестном мне направлении.

   За руку не взяла, я даже огорчился. И движется и выглядит уже много спокойнее. А у меня в голове хоть и запоздало рождаются тревожные и верные вопросы. Ведьма её мать или не ведьма? Какие могут быть ведьмы в наше время? Извести хочет, или девочке это только кажется? Что вообще значит - извести? И сколько Катерине лет? Стоп... это, пожалуй, наиважнейший вопрос. Я, конечно, не маньяк. Вдвое, как минимум, старше девицы, так что хоть и залюбовался, но ни о чём таком запретном не помечтал. Только потом поди, докажи людям, если она вдруг несовершеннолетней окажется.

   Бегу, пыхчу. Когда уже это болото покажется?

   - Ура, - задорно выкрикивает Катя, - почти вырвались!

   Выскакиваю следом на край леса. Она приваливается к ближайшей толстой коряге. Откидывает с глаз вконец спутавшиеся волосы.

   - Мы сюда бежали? Можно отдышаться? Сколько тебе лет? - быстро леплю вопросы, беря пример с Кати.

   - Да, - рассеянно отвечает она, - отдышись. Восемнадцать мне.

   На последних словах девичьи губы подозрительно поджались, но переспрашивать я не стал.

   Оглянулся. Лес дыбится за спиной мрачной стеной, а тут хоть и сумеречно, но ещё можно что-то разглядеть. Надолго ли? По осени темнеет быстро.

   - Идём вдоль болота? - кивнул вправо, предполагая, что нам нужно туда. - И куда выйдем?

   - К деревне выйдем, к Реженке. Только идти надо через болото, в обход очень далеко.

   - С ума сошла? - не сдержался я. - Какое болото? Через полчаса ничего не видно будет. И застудимся.

   - А нам больше и не надо. Не бойся, болото не топкое и мелкое совсем. И даже тёплое ещё - бабье лето же. Снимай обувь, закатывай штаны.

   Она первая скинула туфли и шагнула в мутную жижу. Вот что мне оставалось делать? Снял кроссовки, задрал джинсы и пошёл за Катериной, искренне надеясь, что проводница из неё хорошая.

   Болотце будто обрадовалось нам, смачно чмокнуло под ногами, и оказалось на удивление тёплым.

   - Катя, а ты уверена, что мать тебя извести хочет? Мать ведь. И что значит - извести? Может, ты сама в чём провинилась, я же не знаю ничего?

   Я решаю, что самое время обо всём выспросить. Мы движемся медленно, утопая по щиколотку в болотной каше, проталкиваем сквозь неё ноги, точно ложками размешиваем. Воняет тиной. Вокруг редкие кочки, поросшие низкой кудрявой травой, ещё реже торчат сухие коряги. Дно под "кашей" и правда твёрдое. Ощущение от вымешивания тёплой жижи даже приятные. Странно, но болото как будто действительно живёт в ином времени, и нет над ним осени, и не было сентябрьских холодных ночей.

   - Вы, ольховские, вообще ничего не знаете? Неужели не слышал, что моя мать ведьма? Ну, хочешь - верь, не хочешь - не верь.

   Отвечает с досадой в голосе. Но обида выглядит наигранной, ведь Катя теперь совершенно спокойна. Она идёт впереди, в трёх шагах и не оглядывается, уверена, что не отстану. И правильно, не отстану - всё-таки болото вокруг.

   - Ты хорошо дорогу знаешь? Темнеет быстро.

   - Знаю, знаю. Скоро выйдем из болота, а там Реженка, а за ней твоя Ольховка.

   - А у тебя в Ольховке ещё знакомые есть, кроме меня, или родня?

   - Ха, родня... - Катя хохотнула и одинокое звонкое эхо резво разлетелось над болотом. - Была бы родня, я бы давно от мамки сбежала. Ты совсем дремучий? Не бывает у ведьмы родни. Угораздило меня родиться ведьминой дочкой. Ты ведь меня пустишь переночевать?

   В голосе неловкость, и я не спешу её успокаивать.

   - Переночевать пущу, но это не выход. Дальше что будем делать? Остаться жить ты у меня не сможешь.

   Неожиданно что-то дёрнулось перед глазами, а я опять ничего не успел понять. Как в театре: занавес разъехался и место действия поменялось. Вот только слишком быстро, с неуловимой для глаза скоростью. Вроде то же самое болото, но сделалось прохладнее и намного темнее - почти ночь.

   А передо мной близко-близко стоит Катя. Высокая, глазастая.

   "Что за хрень", - тужусь сообразить. - "Я так быстро к ней подошёл, или она вернулась? Я, что, заснул на ходу?"

   - Что с тобой? - голос у Кати вкрадчивый. - Устал? Обо что поранился? Мы почти дошли.

   Девчонка крепко держит меня за голую руку чуть ниже локтя. Рукав свитера высоко задран, из под него кривой полоской сочится кровь. Пальцы у Кати тонкие, но сдавливают точно маленькие тиски. Однако меня холодит не от странной хватки, а от близкого взгляд. Он мрачно-манящий, как глубокое озеро в ночи. И мягкая зелень оливок куда-то делась, цвет глаз теперь тёмно-бурый, как орешки ольховые.

   - Ну, идём же, - тянет нетерпеливо Катя.

   - Пусти, - отчего-то грубо стряхиваю её руку. - Всё нормально. Шагай вперёд.

   Катя обиженно поджимает губы, но разворачивается и идёт. Нелепое недоумение овладевает мной. Стою, выжидаю непонятно чего, пока её силуэт не начинает расплываться в темноте. Подрываюсь и едва не бегу. Досадую запоздало - на неё ли, на себя ли, ведь плетусь за девицей, как последний баран. Но что теперь делать-то, в ночи, посреди болота?

   - У-а, - вдруг тонко вскрикивает Катя и проваливается в трясину сразу по пояс.

   - Да ты... да что за... - притормаживаю, начинаю осторожно прощупывать ногами дно, но всё же продвигаюсь к ней.

   Катя умудряется вывернуться ко мне лицом, но её засасывает ещё глубже.

   "Не шевелись", - хочу крикнуть я, но вместо слов горлом идёт какое-то рычание:

   - Ны-а-а, н-ны...

   По затылку изморозь гуляет.

   - Помоги, помоги, - молит Катя.

   А я застреваю студнем. И душой рад бы рвануть на призыв, да глубинное чутьё скручивает страхом и держит на месте.

   Девушка по грудь в болотной жиже. Уже бы и лицо её в ночи потерял, но оно почему-то из загорелого превратилось в белое фарфоровое пятно и едва ли не светится в темноте. Глаза на нём теперь просто огромные. Распахнутые в зовущей тоске, вот только взор совсем чёрный, как болотная ночная хлябь.

   - Помоги, помоги, - скулит Катя и руки ко мне тянет.

   - Да что же это, - с меня словно слетает забытьё, - хоть бы корягу какую, -лихорадочно озираюсь по сторонам. Но не видно коряг, вообще дальше двух метров ничего не видно. И самого меня по густой жиже мотает, засасывает. Вроде по колено только вязну, а того гляди упаду.

   Вдруг, смачно хлюпая по грязи, на границе видимости возникает Катина мать. В руках длинная добрая коряга. Тычет ей в меня.

   - Хватайся и назад отступай. Хватайся, говорю!

   - Катю, Катю спасайте! Ур-ру, - в горле клинит, хриплю и затыкаюсь, потому что снова рычу вместо слов.

   - Не пускай её, не пускай, - писклявым не своим голосом причитает Катя.

   Но я ничего не успеваю сделать. Её мать сноровисто бочком обогнула меня, и как шарахнет родную дочь по темечку корягой.

   - М-мы-а... - мычу и бросаюсь к Кате. Даже ночь перед глазами вроде просветляется на мгновение. Да только опаздываю я. В мутной белёсой дымке проваливается Катино фарфоровое лицо в болото. Будто и неживое уже, без эмоций, крепко сомкнуты губы, одни глаза горят зовущей бездной. Большущие. Мгновение, и они исчезают в болотной черноте.

   - М-мы-а... - продирается горлом бессилие.

   А ноги проваливаются, меня тоже тянет в пучину, туда, где Катины глаза. Но что-то снова меняется. Я слепну, теряю хоть какую-то опору под ногами. В ушах чавканье болотное, глаза слезятся, их щиплет, словно песку насыпали. С миром творится неладное, или со мной? Швыряет из стороны в сторону, будто кто за шкирку, как котёнка, волочёт. Но самое скверное - перед внутренним взором застыл Катин тонущий взгляд, безнадёжный и острый, как нож. От него перехватывает дыхание, хочется убежать, но он невозможно цепкий.

   Внезапно движение прекратилось. Я ощутил себя лежащим на твёрдой земле. Болезненно моргаю, мутный мир неохотно проступает фрагментами. Но легче не стало, потому что тоже очень близко и не менее страшно, чем Катин взгляд, надо мной нависла её мать.

   - Не переживай, Катька живучая, - голос удивительно спокойный. - Поплавает малость и явится, стерва. Там дальше не болото, там озеро небольшое, её любимое. Утянула бы и тебя. Крепчает ведьма, и забавы злее становятся. Повезло тебе, что я за ней ещё поспеваю.

   Сжимаю губы, от тоски готов завыть как собака. Проясняется слишком медленно, вижу, что сижу в траве перед тем же домом, от которого с Катей бежали. Кажется, светает. Удивиться утру не успеваю, затылок наливается адской болью. Голос хозяйки гудящий и назойливый, как пчелиный рой:

   - Не спи, дурень! Квасок выпей, полегчает. И чего только девка в тебе нашла? Ладно бы кого помоложе из деревенских выбрала, а то непутёвого, городского. Ещё и женатый, небось?

   Катина мать монументальная, как статуя в музее. Как её там? Женщина с веслом. Только не в белом гипсе, а грязная и злая. Подол платья тяжело отвис, густо пропитанный болотной жижей, липнет к большущего размера резиновым сапогам. В руке вместо весла банка с квасом, вроде как та же самая, что была в первый раз.

   - М-мы-а... - в ужасе мычу я.

   Вскакиваю. То есть, еле-еле, барахтаясь пьяным увальнем, кое-как поднимаюсь на ноги.

   Статуя оживает. Взгляд решительно сосредотачивается на мне.

   - Пей, - скрипит. - Пей, я сказала!

   И я глотаю её мерзостный квас в полной уверенности, что пью отраву, но ничего не могу с собой поделать. Руки не слушаются, сами банку взяли, язык и тот, как вмороженный. Огромными глотками пью.

   - Вед-ма, вед-ма, - пробухтел, едва оторвал банку ото рта.

   И бросить квас почему-то не могу, медленно опускаю в траву под ноги. Дрожат и руки, и всё тело, но упорно бубню:

   - Вед-ма, вед-ма.

   Подбородок мокрый от натёкшего кваса, и его гадко холодит ветерком. Кисло-сладкий привкус вяжет и без того непослушный язык.

   - А ну, пошёл отсюда! - взревела ведьма. Побагровела, глазищи того гляди выскочат из орбит.