Читаем Добрый дедушка Мороз онлайн бесплатно

     Гейрт брел уже очень и очень долго. Он сильно устал — неподъёмный мешок оттягивал руки, ведь наполнен он был почти под завязку, и за то, чтобы хоть немного отдохнуть, Гейрт готов был отдать все, что у него есть. Он так долго сюда шел по заснеженной пустыне — жаль было поворачивать обратно, тем более что Гейрт не привык отступаться от намеченного плана.

    Он поднялся на вершину холма, с которого хорошо просматривалась небольшая деревня, почти полностью утонувшая в снегу. Во многих окнах горел свет: его сегодня явно не ждали, еще рано. Но, несмотря на это, алтари были уже хорошо видны на фоне совершенно белой пустыни, только чернели силуэты украшенных к его приходу деревьев и яркими пятнами алела под ними кровь.

    Это был последний год, который Гейрт работал коллектором. Больше он не планировал этим заниматься, надоело. Надо было расти дальше, ведь невозможно промышлять за счет этих недалеких людишек всю свою жизнь. Подрастает молодое поколение, а старикам нужно уходить на покой.

    Конечно, Гейрт лукавил. Не так уж много ему было лет, и тело еще не подводило его. Молодой и сильный воин, он мог бы заниматься чем-то более интересным и уже не хотел подрабатывать подобным ремеслом… Но кому-то надо было это делать. Гейрт видел, что молодежь сейчас пошла совсем безбашенная, такое творила, о чем подумать страшно, и думал, что лучше пусть пока «старики» выходят на промысел.

    Гейрт почти поравнялся с домом на окраине и еле успел спрятаться, когда дверь лачуги приоткрылась, а на пороге показался мужик в ватнике. Гейрт знал, что маскировка, конечно, не выдаст, но поберечься надо было на всякий случай. Очень уж не хотелось в очередной раз заметать за собой следы, вымораживая всю семью — это забава для малолеток. Они сначала напугают людей, а потом вымораживают до смерти, оставляя после себя только замерзшие в лед тела. Конечно, это эффективнее, и больше получается продукта, но головой тоже думать надо! Лучше каждый год понемногу собирать товара, чем много, но за один раз.

    — Что-то сегодня особенно холодно, — проворчал мужик, вышедший на крыльцо. — Мороз такой, что пробирает до костей! Жена! Подбрось-ка в печку дровишек, как бы вообще не околеть!

    Во дворе заинтересовавшей его лачуги Гейрт наткнулся на хвойное дерево, покрытое отвратительными внутренностями, замерзшими на морозе, оттого позвякивающими на ветру.

    «Вот дебилы! Кто-то когда-то сказал им, что это может помочь от злых духов… Твою мать! — ворчал про себя Гейрт: теперь вот приходилось каждый раз на такое натыкаться. — Не знаю, как от злых духов, но видеть такое неприятно и хочется поскорее уйти. Может, это и правда помогает? Хорошо хоть холодно и эта красота вся не воняет. А ведь некоторые умудряются и дома это у себя развесить… Идиоты!»

    Гейрт достал прибор, направил его на светлые окна домов, включая питание, и едва заметное сиреневое свечение окружило крупную фигуру коллектора.

    «М-да, в этом доме мало что есть, — удручённо подумал Гейрт, анализируя показания прибора. — Надо в другие дворы проверить».

    Очень уж не хотелось Гейрту уходить отсюда ни с чем, но обход всей деревни ничего не дал. Это было плохо. Мараться заморозкой людей насмерть и в этот раз совсем не хотелось. А ведь все начиналось так хорошо. Он не очень-то любил прибегать к крайним мерам, делал это только в случаях, если вдруг его заметили или когда был совсем на мели, но… Гейрт был не очень-то в восторге от убийств людей, оставлять после себя лишь замерзшие трупы — это как напоминание, что работа сделана грязно. Непрофессионально. А итог — ледяные трупы на полу дома… Он всегда это знал, но раньше ему было на это плевать. И только недавно он вдруг понял, что не хочет больше этого. Ведь продукт можно добыть и по-другому, а значит, нет смысла убивать столько людей, тем более это не выгодно, если посмотреть с другой стороны. И никакого удовольствия он не получал больше от смерти этих, пусть и низших, существ — людей. Это новичкам было весело оголтело вымораживать целые деревни. В компании же Гейрта считалось ювелирной работой собрать онгхус без человеческих жертв.

    «Гиблое это место, нужно уходить, — раздражённо заключил про себя Гейрт. — Зря только время потратил».

    Ужасно злясь на себя за то, что не поехал домой сразу, а решил завернуть в эту богом забытую деревушку: ведь ясно было с самого начала, что неоткуда тут взяться никакому онгхусу, он упаковывал прибор, изредка бросая взгляд на малоаппетитные кишки на деревьях. Это неожиданно натолкнуло его на одну мысль, и Гейрт решил проверить окрестности. Он слышал, что некоторые люди совершают жестокий ритуал, который, как и развешивание на елках внутренностей, вроде был способен задобрить «злых духов». Сам он еще не видел этого, но слышал о таком, и ему стало интересно, тем более неприятно уходить с пустыми руками. Неплохо было бы обзавестись байкой, которую можно перетереть с друзьями за чашкой крепкого бука. А здесь люди явно понимали, что равнодушие и глухота к чужому горю не делают их лучше, а потому могли провести что-то подобное.

    В низине, в самом конце деревни, он увидел столб. Сначала он никак глазам не мог поверить: неужели правда они дошли до жизни такой? Но чем ближе подходил, тем яснее понимал — точно. Повесили девицу, и она, кстати… если верить приборам, все еще была жива. «Да твою мать, придурки недалекие!»

    Подойдя поближе и присмотревшись, Гейрт опять чертыхнулся. Судя по виднеющимся тонким ручкам, худым плечам и острым коленкам — это был совсем еще ребенок. Досадливо сплюнув, он полез отвязывать девушку, ругаясь и недоумевая, хотя на самом деле, сработало ведь! Во всяком случае в качестве отвлекающего маневра подействовало безотказно. Теперь нужно было думать, что делать с этой девчонкой: отпустить он ее не мог и оставить так тоже, потому понимал — помрёт она ни за понюшку табака… Да и продукта не выделит столько, чтобы это было оправдано.

    Так ничего дельного и не придумав, Гейрт попытался отвязать девицу, но абсолютно промерзшая насквозь веревка не хотела поддаваться. Промучившись и осознав, что он только время теряет, Гейрт спрыгнул и просто-напросто выстрелил из своего о старого расцарапанного слеттера по веревкам, поймав упавшее ему прямо в руки холодное тело. Он ошибся: вообще-то, девушка была не таким уж ребенком, как ему показалось сначала. На вид ей было лет семнадцать-восемнадцать, и была она уже почти отъехавшая на тот свет, вся синяя.

    «Черт! Теперь придется еще и с ней возиться, угораздило же сюда зайти! Но посмотреть своими глазами, до чего может дойти людская глупость, нужно было, потому что одно дело слышать это от кого-то и другое дело самому удостовериться…» Неожиданно девица открыла глаза и уставилась на него ярко-голубыми радужками.

    — Ты кто? — тихонько спросила она.

    — Добрый дедушка Мороз! — процедил Гейрт, понимая, что теперь точно не сможет просто так уйти. Или придется взять ее с собой, или… надо будет мутить всю процедуру изъятия онгхуса прямо тут… Да твою мать!

    Со стороны деревни ожидаемо стали раздаваться встревоженные крики, лязги, мельтешение. Надо было срочно сваливать — их заметили. Точнее, заметили, что девушка больше не привязана к столбу и висит в воздухе, так как он-то для остальных оставался невидим. Расправив полы плаща и накрывая им найденыша, Гейрт предпочел благополучно переместиться подальше от деревни и её неприятных жителей.

*** 

За несколько часов до описанных выше событий

    — Давай, выходь, хватит слезы лить спорожне, иначе за космы поволоку, так и знай. Хоть какой-то прок от тебя будет! — сварливо бормотала тетка Агрона, кутаясь в теплый тулуп, и, повязав под подбородок пуховый платок, отвернулась, пряча блеклые, злые глаза, на которые против воли наворачивались слезы. И казалось, сейчас ее прорвет наконец, и она расплачется, горько и по-бабьи. Но ничего такого не случилось.

    Ей, может быть, и жалко племянницу, все же кровиночка, доставшаяся после умершего брата как-никак, да только толку от нее никакого не водилось, кроме того же доброго дома, перешедшего Агроне по наследству вместе с непутевой докукой. И растила она ее как свою, выделив небольшой темный чулан возле печки, а много ли девке надо — тепло и ладно. Не на сеновал же погнала! Своя-то хата давно погнила без почина, а тут прямо хоромы. А что ж еще нужно, чтобы прожить счастливую старость?

    А докукой Кинни была всегда, сколько Агрона помнила.

     — Ни воды из колодца не принесет, не разлив, ни дров не нарубит, не уронив топора. Тяжелый он ей, видите ли, тьфу… — жаловалась она соседкам. — А кто, я рубить должна, что ли? Мужика-то в доме нет, мой сгинул давно, угорев в бане по пьяни, а от девчонки не дождешься нормального мужика в дом привести! Ничего-то сделать ладно не может, пока не прикрикнешь. А как подросла — так глаз за ней да глаз нужон, а это обуза. Не приглядишь, так набедокурит сполна. Вон, по осени хорошую овцу выпустила ночью из хлева, отворив двери, та и сбегла куда-то в леса.

    А сколько шерсти можно было состричь, и на продажу, и в хозяйстве бы пригодилось, да и мяса к праздникам было бы вдоволь! Сколько я за этой животинкой ходила, почитай, как дочь родную лелеяла! А эта чудная теперича всех ягнят попрятала в подполе, мало того, что зимнее ягнение доставило немало хлопот, так теперь еще и эта дура учудила, чтобы жители не забили баранчиков да ярочек на праздник. Вот и озлобила на себя всю деревню. Ой, непутевая. И так во всем. То слезы льет над курицей, ощипывая, да и не ест ее потом. То каши пустой наварит, приговаривая, что и без мяса неплохо вышло. Да где ж это видано, животину жалеть?

    И вроде ничего, терпела Агрона, ведь племянница исполнительна, всегда старалась угодить тетке. Да и со скотиной управлялась неплохо: и сена им как надо задаст, и подчистит все, и полы наметет до блеска. И вечерами не бегала по танцулькам, сидела себе в своем углу, да кота по лоснящимся бокам наглаживала.

    — Но кровь у нее дурная, не наша она, не деревенская, — приговаривала злобная баба, кося глубоко посаженными глазами на «кровиночку».

    Уж как бы брат ни уворачивался да не молчал, а цепкий бабий глаз определил доподлинно: не его это дочь. Не похожая она на деревенских: рыжая да угловатая вся какая-то. Тощая, а таких у Агроны в роду не было. И душа бабы не лежала к ней.

     — Нагуляла, наверное, жена брата дочурку, — шипела Аргона на ухо подружкам. — А он, дурень такой, растил чужую бастардку, учил уму-разуму, в лес с собой водил, пока егерем служил. Любил дуреху. Да померз ночью в одну страшную зиму, вместе с женой, оставив девчонку на старшую сестру.

    В деревне Кинни сторонились, считали чудноватой. Уж вроде и подросла — да все дите-дитем, замуж пора бы спроваживать, да шарахались от нее женихи. Тетка и надежду уже потеряла пристроить племянницу, да, закусив удила, поднатужилась, подобрала ей мужика согласного, что жил на окраине деревни. Печка-то в избе худая стала, переложить надо, зима на носу лютая, померзли бы, а Виллем был мастером на все руки. Да и не пил почти.

     — Ну, что еще для счастья надо? — вздыхала Аргона на публику. — Но нет, заартачилась, не пошла. Не люб он мне, сказала. Тьфу, непутевая, не люб… А зимой с худой печкой не проживешь. Охо-хоюшки.

    Зиму вообще пережить в этих дальних краях было трудно. Все знали, что к праздникам придет злой дух — Мороз. Явится за душами жителей и выморозит до инея несколько хат. И не помогут ни потрошёные животные, ни обереги, навешанные на ели, ни священные статуи. Молва донесла, что задобрить визитера сможет только юная девственница, принесенная в жертву Морозу.

    Обезумевшие от страха жители, напитанные сказками местного знатока, ничего не придумали умнее, как отдать злому духу непутевую Кинни, ведь своих дочерей им было жалко, а Агрона явно тяготилась воспитанием девчушки. Местные уж и печку ей сладили — зиму она переживала припеваючи…

    Агрона покачала головой и, быстро глянув на священного идола в углу, затушила свечку. Изба погрузилась во тьму. Всё решено, обратной дороги не было. За маленьким окошком под ситцевыми занавесочками заходилась метель, швыряя в стекло крупные пригоршни снега.

    — Ну, выходь, кому сказала! Вон и собрались ужо все, одну тебя ждут. Негоже людям праздник портить! Ну! — прикрикнула тетка на отчаянно трясущуюся племянницу, непослушными руками накидывающую на голое тело тулуп.

    — За что же ты, тетушка? Разве я плохого тебе делала? — тихонечко шептала Кинни, чувствуя, как сердце в груди гулко перестукивало от ужаса. Ее с самого утра заперли на большой замок в избе, чтобы не удумала сбежать. Да и куда ей было бежать, вокруг только дремучие леса, полностью засыпанные сугробами.

    — Нечего было ягнят прятать, сама виновата, а теперя что… — сплюнула тетка, украдкой смахивая слезу. Что ни говори, а жалко ей было эту бедокурку, привыкла она к ней, да делать нечего, погубит злой дух всю деревню, если не получит откуп. Да и изба достанется Агроне полностью, вместе с хозяйством, поди плохо.

    — Да разве ж можно так? Не отдавай меня им, тетя, пожалуйста. Не губи! — утирая слезы маленькой ладошкой, взмолилась Кинни, бросаясь в ноги Агроне.

    — Много ты понимаешь, авось и не заберет тебя злобный Мороз, ступай.

    Бормоча, тетка ухватила ее за рукав, вытолкав за дверь, прекрасно понимая, что если и не заберет девчонку дух и не замерзнет она чудом насмерть до рассвета, то кто-нибудь из жителей закончит начатое. Если жители наметили жертву, то она должна быть принесена. Никуда не денешься от этого.

    Столпившийся возле околицы люд стыдливо прятал глаза, кто-то, наоборот, в запале кидался гневными речами. Никто и не подумал вступиться за Кинни, когда она, подталкиваемая в ссутулившуюся от отчаяния спину, шла по плохо расчищенной дорожке до края деревни, разметывая снег полами длинного тулупа. Большие голубые глаза снова и снова наливались слезами, и, не отрываясь, смотрели на приготовленный для нее столб, на котором сидела нахохлившаяся черная ворона, испуганно встрепетнувшаяся при появлении людей.

    Кинни всегда удивлялась жестокости жителей деревни.