Читаем Добровольный Плен (СИ) онлайн бесплатно

Все. Все пути отрезаны. Я сдаюсь… Выбора нет… Он прав — я должна смириться. Никто мне не поможет. Я никому не нужна, кроме Давида! Выдыхаюсь, сажусь на лавочку в каком-то парке и покорно жду, когда он меня найдет. А он найдет, я не сомневаюсь. Ветер треплет волосы, прилипшие к мокрым от слез щекам, высушивая их. Вокруг ходят чужие люди, совершенно не обращая на меня внимания. Бесчувственные и безучастные. Можно пробежаться по этому парку голышом, и никто тебя не осудит, все подумают, что это самовыражение или протест.

Почему-то вспомнилось: когда было плохо Иришке, она всегда звала маму, а когда грустно или трудно становилось мне, рядом со мной всегда оказывалась Иришка. Она была мне и за маму, и за папу, и подругу, и за сестру… Как и я ей. А я не послушала ее, дура! Она ведь пыталась меня остановить, а я… Зачем я гналась? За красивой картинкой, за романтичными наивными надеждами? Или за сытой жизнью?

Давид затмил мне разум. Я сама согласилась на добровольный плен, побежала за ним сломя голову, и сломала себе все, что могла, а теперь придется отдать ему и душу. Он будет хранить меня как трофей. Интересно, сколько в его коллекции таких сломанных душ? Не хочу! Только не так! Когда ломают, лишают права голоса и выбора, и хотят слепить из тебя того, ем ты не являешься. Я не кукла, не игрушка и не подопытная. Я всегo лишь хочу быть собой!

Я была готова отдать ему все… подарить все, что он хочет добровольно, но не при таких жестких условиях. Я не вещь, не его собственность, чтобы так обращаться со мной.

Говорят, за любoвь можно отдать все. Ради любимого человека можно поменять себя, перевернуть жизнь и стать таким, как хочет предмет любви. Но разве любят не просто так? Вопреки! И я бы стала такой, как он хочет, но не смогу прожить всю жизнь в золотой клетке и смириться с очередным заточением.

Сейчас мне очень хочется в общагу, в нашу с Ирой маленькую комнатушку с тараканами, пить чай с печеньем из тресутой кружки,

а потом пойти в общий пошарпаный душ, помыться дешевым ромашковым шампунем и лечь спать в тесную кровать, но быть свободной. Господи, как я ошибалась… Оказалось, богатство не приносит счастья. Кажется, за все время, проведенное здесь, я повзрослела лет на сорок. Чувствую себя не юной девушкой, а болезненной старухой.

Обнимаю себя руками, пытаясь не трястись от холода. Вроде солнце светит, но холодный ветер продувает насквозь… Или просто меня знобит? За холодом приходит головная боль, тело ломит, словно у меня жар. Может, я и правда заболела, когда промокла под дождем? Хотя какая разница, болеть даже хорошо — Давид не допустит, чтобы его игрушка перестала функционировать, непременно будет лечить. Пусть временно, но я смогу не выполнять его приказы и желания, и цербер в бордовом платье не будет читать мне нравоучения.

Уже почти стемнело, а за мной никто не пришел. Странно. Я думала, и часа здесь не просиу. А может, он отпустил меня? Не может быть, мне не могло так повезти. Скорее, он ждет, когда я приду к нему сама. Вернусь и признаю его полную власть, сломаюсь и упаду к его ногам. Так я и так уже сломлена! Разве он не понимает этого? Или безвольная кукла его тоже не устраивает, и я должна жить по определенному сценарию?

Мимо меня проходит компания парней, один из них присаживается рядом и что-то спрашивает, а я не понимаю ни единого слова. Не воспринимаю чужой язык, мозг отказывается его запоминать, как бы я ни старалась.

— Я вас не понимаю… — отвечаю по-русски, мотаю головой, чувствуя, как вслед за холодом меня накрывает жаром и слабостью.

— Ты русская что ли? — отзывается парень. — Туристка? Заблудилась? — говорит с легким акцентом.

— Нет, я не заблудилась.

— Тебе помочь? — Откуда он взялся такой сердобольный? Не поможет он мне. Что он может сделать?

— Нет, все хорошо, за мной скоро приедут, — опускаю голову, стараясь не смотреть парню в глаза.

— Точно? — спрашивает с подозрением, а у меня уже нет

сил отвечать, и я просто киваю.

Над головой раздается знакомый голос. За мной пришли. Поднимаю взгляд и вижу цепного пса Давида — одного из моих охранников. Да, у меня их много, словно я опасная преступница. Сердобольный парень быстро уходит, постоянно оборачиваясь, а я встаю с лавочки, ноги подкашиваются, и я начинаю оседать. Но упасть мне не позволяют сильные руки охранника, который подхватывает меня и ведет к машине.

В этот раз мея не затолкали в машину, как вещь, может, потому что я не сопротивляюсь, как раньше, а вызываю жалость. Меня бросает в пот. Я только сейчас понимаю, что нахожусь в рабочей машине Давида. Он сидит рядом со мной, его колено почти соприкасаeтся с моим. Перегородка медленно закрывается, отделяя нас от водителя. Машина трогается, а мне кажется, что в ушах звенит от напряжения. Рядом с Давидом нельзя почувствовать себя спокойно, я словно в клетке с огромным тигром. Он вальяжно сидит рядом и даже не смотрит на меня, но это обманчивое спокойствие — в любой момент хищник сожрет. Его присутствие давит на меня.

Сглатываю, потому что очень хочу пить, горло дерет, но попросить воды не могу — голоса совсем нет, будто онемела. Я жду своей участи, наказания за очередной побег.

Мне даже не нужно на него смотреть, чтобы понять, что он злится. Нет, он не повысит на меня голос и не поднимет руку — у него свои методы наказания. Иногда мне кажется, что кто-то из нас — неизлечимо больной психопат. Либо он, потому что ему нравятся мои страдания. Либо я, потому что подсознательно где-то в глубине души я храню те крохи хорошего, что было между нами, и люблю воспоминания об этом. Каждое мгновение.

— Кто бы ни выбрал тебе имя, он не ошибся, — спокойно и, как всегда, холодно произносит Давид. Мне становится хуже. Я уже не могу сдержать дрожь и озноб, начинаю стучать зубами. — ва, как первая женщина и прародительница всех женщин, так и не смогла выучить правила Рая, и тем самым обрекла себя на вечные мучения…

Хочется крикнуть, чтобы подавился своими философскими изречениями. Неужели нельзя хоть раз поговорить со мной нормальо?! Выслушать и понять меня! Спросить, чего хочу я! Дышать становится тяжело, в глазах темнеет и плывет.

— …Надеюсь, ты усвоишь урок и больше не совершишь подобного, — заканчивает он.

Откидываю голову на спинку сиденья и постепенно отключаюсь. Испытываю облегчение, потому что вслед за

темнотой в глазах придет долгожданный покой. Чувствую, как Давид наклоняется, запах горького парфюма и сигар окутывает меня, и я начинаю дрожать ещё больше.

— Ева? — его теплая ладонь ложится на мое лицо и осторожно поглаживает. — Ты меня слышишь?

Слышу, но не могу ответить. Потому что уплываю в другую реальность, где мне так приятны его прикосновения и супая ласка, и я, словно кошка, трусь щекой о его ладонь, требуя большего. Но все быстро заканчивается, потому что я отключаюсь от этого мира. Жаль только, что он вылечит меня очень быстро, чтобы продолжить обучать жизни с ним…

Ева

— Что с лицом? — спрашивает Ирка, проходя в комнату, стуча рукой по фену, который, как всегда, трещит.

— Вот, — вытягиваю перед ней новое платье, которое похоже на безразмерную тряпочку.

— Ого! Что это с ним?

— Постирала в машинке, — бурчу, откидывая его на кровать. Теперь у меня есть в чем мыть полы в день дежурства.

— Надо было вручную, — вздыхает Иришка. — Ну а что ты хотела от платья за четыреста рублей?

— Я хoтела проносить его хотя бы месяц до следующей зарплаты. Жарко на улице, а теперь у меня остались только джинсы и ужасный комбинезон.

— Ну, хочешь, дам тебе свой голубой сарафан? н все равно меня полнит.

— Нет, тебе его подарил Ванька, увидит меня в нем — обидится.

— Я тебя умоляю! — усмехается подруга, пытаясь уложить феном непослушные волосы. — Он уже не помнит, что мне дарил. А на шмотки вообще внимания не обращает. Ему главное, что под ними, — подмигивает она мне и хмурится, когда у нее не получается ровно завить кончии каре.

— Ладно, давай, — открываю шкаф и вынимаю сарафан.

Скидываю длинную футболку, надеваю бюстгальтер без лямок, который теперь обязательно будет сползать, поскольку я не угадала с размером, а мерить белье на рынке неудобно.

— Кстати, когда ты вчера после работы отрубилась, звонила мама Вера и приглашала нас на обед в эти выходные. Она собирает всех своих воспитанников.

Киваю Иришке, не показывая, что не очень рада приглашению — не сложилось у нас с мамой Верой.

— Я буду работать, — выдыхаю.

— Что, и в эти выходные тоже? — удивляется Ирка и дует феном мне в лицо. — Можно же подмениться или отпроситься?

— Нет, нельзя. Я на испытательном сроке, — выхватываю у Иришки фен и дую на нее, портя ей прическу.

— Ах ты! — подруга выхватывает у меня фен, не удерживает его, и он с грохотом падает на пол и разлетается на части. — Пипец! Доигрались!

— Да ладно, oн и так еле работал, не сегодня так завтра

сам бы сдох, — говорю, собирая осколки, но подруга реально расстроена. — С зарплаты куплю новый.

— Ой, иди ты, миллионерша нашлась… Придется у Ваньки просить, — цоает языком Ирка, садясь за наш импровизированный туалетный столик, а по совместительству комод, на котoрый мы поставили зеркало. Комнаты в oбщаге маленькие, но нам повезло, что мы живем вдвоем.

— Ир, у меня испытательный срок в «Милане» ты знаешь, что это очень хорошее место. Зарплата такая же, но чаевые… — мечтательно заявляю, собирая волoсы в высокий хвост.

— Конечно, туда ходит вся элита. Ты цены там видела?! Какой-то салат стоит как мои туфли!

— Поверь — дороже! — усмехаюсь, посматривая на китайские «лабутены».

— Вот ты мне скажи, — начиная красить ресницы, спрашивает подруга, — они что, еду из золота делают? За один обед там ненормальные отваливают всю мою зарплату!

— Почему нет? — выхватываю у нее из рук тушь и быстро подкрашиваю ресницы. — Если люди могут себе позволить. И мы с тобой тоже будем ходить в такие рестораны, и когда-нибудь эти деньги будут казаться нам карманной мелочью. Вот увидишь, выучимся, найдем хорошую работу, а потом откроем с тобой кафетерий.

Да, я наивная мечтательница, а Ирка реалистка, и скептически относится к моим мечтам. Но я верю, главное — визуализировать свою идеальную счастливую богатую жизнь, и она настанет.

— Ага, в следующей жизни, — фыркает Ирка, забирая у меня тушь. — Ну, или если ты подцепишь стареющего миллионера, выйдешь за него замуж, а через год-другой он уйдет в мир иной, оставив тебе наследство.

— На меня стареющий миллиоер не посмотрит, так что у тебя больше шансов, — усмехаюсь, поправляя ее идеально гладкие шелковые волосы. Облепиховый бальзам за сто рублей творит чудеса, не зря мнe его в магазине кассирша расхваливала. — Все, я побежала, — подхватываю маленькую сумочку, надеваю босоноки и выбегаю за дверь.

— Униформу забыла! — кричит мне Ирка. Забегаю назад и хватаю пакет. — Принесешь мне ещё чего-нибудь вкусненького?

— Да, если что-нибудь останется.

— То есть ты приносишь объедки со столов?

— Почему объедки? Это то, к чему вообще не притрагивались!

Вновь выбегаю в коридор, киваю Светке, которая сегодня дежурит — намывает полы, а по факту просто размазывает грязь, не меняя воду. Спускаюсь вниз и мчусь к метро. Главное — не опаздывать, я должна задержаться в этом ресторане, и жизнь станет лучше.

***

Через неделю мне исполнится девятнадцать лет. Но на свой праздник я никого не жду, поскольку у меня никого нет. Ира — моя сестра. Не по крови, но все равно родная. Родителей у нас нет. И если Ирка ещё смутно помнит свою мать наркоманку, то я в детдоме с шести месяцев. Нам, можно сказать, повезло — в шесть лет нас с Иркой забрали в «Город детства». Это ебольшой поселок, построенный на пожертвования и спонсорскую помощь. На небольшой улице построили дома, в которых жили семьи. Два опекуна, семейная пара — чаще с собственными детьми — и ещё семь-восемь приемных. Все дети были разных возрастов, но поскольку мы с Иркой были неразлучны, нас взяли в один дом.

С мамой Верой у меня как-то сразу не заладилось. Может, потому что у нее были любимчики, и дети, к которым она относилась равнодушно? Я прекрасно понимала, что в детском доме будет гораздо хуже, а там хоть какая-то видимость семьи, и поэтому е обижалась на опекунов. Меня не били, не ругали, я была очень исполнительная тихоня.

Пока была маленькая, отчаянно хотела внимания и стать любимчиком. Я видела, с какой любовью и гордостью мама Вера говорила с Иркой, как гордилась ее достижениями в гимнастике, как гладила ее по гoловке и в первую очередь давала конфеты и шоколад, которым нас почти не баловали. Как всегда брала ее за руку, когда мы куда-то шли, и желала спокойной ночи, целуя в волосы. И мне хотелось тогo же самого. Любви, заботы и ласки.

Баба Нюра — наша соседка, у которой мы покупали молоко и яйца, говорила, что я нежная девочка. Только вот нежность я дарила котенку, котoрого подобрала на улице и прятала в сарае, поскольку у мамы Веры была аллергия на шерсть. Я нянчилась с ним как с ребенком, кормила из шприца, воруя из дома молоко. Читала сказки, убаюкивая на коленях, и играла с ним часами, пока другие дети гуляли на дворе. Но однажды Петька — старший мальчик — увидел подросшего Пушка, выбежавшего на улицу, и нажаловался маме Вере.

В тот вечер из меня вылились литры слез, поскoльку Пушка выкинули на улицу. Петька смеялся надо мной, а мама Вера причитала, что я хочу ее угробить. С того дня я перестала

угождать и привлекать к себе внимание, чтобы кому-то понравиться, просто жила сама по себе и дружила с Иришкой.

Но сейчас мне почти девятнадцать, и я студентка университета. У сирот в обрaзовательных учреждениях свои привилегии. Нам, конечно, выплачивают материальную помощь и есть социальные выплаты, но они ничтожно малы. На месяц эти деньги растянуть практически невозможно, поэтому мы работаем. Трудно найти работу на неполный рабочий день после обеда. Но я ашла такое место — официанткой во вторую смену. Приходится работать допоздна, а потом клевать носом на парах. Зaто я смогу заработать, а не считать копейки, заглядывая в чужие корзины в супермаркете.