Читаем До самых до окраин онлайн бесплатно

Уходящее время не исчезает бесследно, оставаясь в людской памяти. Образы его – подобно предметам, которые находят археологи – сохраняются в произведениях писателей.

В книге этой – как заревой небесный отсвет уходящего за горизонт солнца – мы видим картины человеческой жизни в России второй половины ХХ века, жизни во всём многообразии её, где равным образом важны и первые, неровные шаги ребенка, и непростые переживания школьных лет, и проблемы взрослого бытования.

Один рассказ из книги (Мешок травы для кормилицы) мне давно знаком. В сборник «Русская проза ХХ–го века», вышедший в 2005 году в Дамаске, – в нем опубликованы рассказы Бунина и Солженицына – были включены также рассказы Б. Соколова – среди них упомянутый выше. Всё перечисленное перевел на арабский доктор филологических наук Хамади Хашем, превосходный специалист, в багаже которого множество переводов из русской литературы. Выпускник Ленинградского университета, он в течение четырех десятков лет занимается переводами с русского на арабский, издано свыше пятидесяти книг. Среди его излюбленных авторов такие, например, как Гоголь («Мертвые души»), Островский (пьесы), Айтматов. Должен сказать, что Мешок травы для кормилицы он назвал произведением классическим и нашел, что этот рассказ производит не менее сильное впечатление, чем Матренин двор Солженицына. Полностью согласен с его оценкой. Замечательно просто рассказанная история завораживает своей правдивостью, искренностью. И трогает до слёз. Не удивительно, что позднее доктором Хашемом были переведены другие рассказы Б. Соколова, составившие отдельный сборник (2009). Но вернемся к настоящей книге.

В рассказе Князь Игорь и гармошка толчком к удивительному происшествию служит совершенно невероятный поступок молодого учителя. Увлекает эта история тем, что в, казалось бы, малоспособном, заурядном школьнике неожиданно открывается целый мир.

Отпуск до востребования заставляет вспомнить романтические времена. Захватывает повествование о приключениях юноши, с которым случилось то, что бывает с людьми по всей земле: любовь с первого взгляда поразила его и унесла на край земли, где оказался он лишенным, кажется, даже малейшей надежды на желанную встречу.

И как не посочувствовать пятидесятилетнему ученому, к которому нежданно–негаданно и там, где не ждешь, ворвалось прошлое, чтобы так удивительно, так странно напомнить о себе (Зануда Ленка из 8–го «Б» класса).

Печальная повесть о безвременно ушедшем друге Mecum porto (Ношy с собой) сопровождается беседами и размышлениями о времени, о современном – в те годы – мире. Они наполнены высокой духовностью. При чтении узнаёшь много интересного не только об этом чуде природы – Океане, в исследовании которого они оба участвовали, и о Японии, где им доводилось бывать; не только о друге и о коллегах–океанологах, но и о самом авторе. Порой в повествование вторгается и вовсе неожиданное: вдруг возникает – и пусть даже всего лишь на минуту – фигура обыкновенного студента, но через годы сделавшегося… президентом России! А история с публикацией рассказа, написанного другом, просто уникальна.

Несколько слов о природе, которая всюду присутствует не – как часто это бывает – неким фоном, нет – она у автора полноправный участник, спутник жизни. Он показывает читателю красоту не только своей родины. Из его строк восстает очарование нашей планеты, на которой нам выпало счастье жить – с Запада на Восток и с Юга на Север. Разве может не тронуть сердце мелодичный звон ручья по камешкам, ласковое касание свежего ветерка, роскошный ковер звездного неба…

В самом деле: природа везде – как сказал его незабвенный друг. Это она порой заглядывает к нам в глаза, принимая облик женщины, это она прикасается к нам её ласковой рукой. За чтением мне вдруг пришел на память замечательный образ прошлого. Когда–то Омар Хайям, поэт и ученый, не видевший большого смысла в том, чтобы посвятить себя лишь одной науке, говорил о своей мечте: наблюдать небо в телескоп, поглаживая волосы возлюбленной и держа в другой руке чашу с вином…

Для человека, может быть, уставшего от забот жизни, чтение прозы автора этой книги – бальзам для души. Погружаешься в его мир, живешь в нем до последней страницы и закрываешь книгу с сожалением, что чтение закончено.

Ученый – океанолог прав с любой точки зрения: и с научной, и с сугубо практической, житейской. Каждый из нас, топчущих землю, совершает неизбежный круг своего земного пути. В начале его перед нами распахивается трепетный, неповторимый мир, сознавать истинную цену которого мы до сих пор так и не научились. Но при этом, оказывается, способны создавать мир другой: искусственный, фантастический с его ложным теплом и фальшивой красотой. Нам кажется, что этим мы облегчаем нашу жизнь, что в этом рукотворном мире – наше будущее. Мы забываем оглянуться на поистине огромное богатство, оставшееся у нас позади. Забываем, что без прошлого не наступит будущее. И не понимаем того, что никакие сногсшибательные изобретения в технической сфере и в сфере духа не смогут уничтожить нашу вечную тягу к настоящим чувствам, жажду нормального человеческого общения.

«Изобретательность опережает нашу мудрость» – сказал один ученый еще полсотни лет назад.

Мы этого и сегодня не замечаем. Не чувствуем, как наши чудесные рукотворные игрушки – компьютер и его производные – тихо, незаметно для нас, на волне удовольствий порабощают человечество. И если они все разом вдруг выйдут из строя – остановятся заводы, окажутся перед катастрофой корабли и самолеты – мир погрузится в хаос.

Между тем обыкновенная – такая привычная – жизнь на земле пока еще никуда не исчезла. Как и в прошлые века, нам светит всё то же солнце, всё так же день сменяется ночью, рождаются и растут дети – продолжение нашего земного бытия… Но, может быть, уже настало время приостановить свой безостановочный бег, присмотреться к тому, чем мы – кроме техники – богаты и что хранится в некоей субстанции, которую сегодня, пока еще тщетно, пытаются отменить и которую мы называем душой? И тогда…

Однажды узнaем с печалью, как неизмеримо много теряем с уходом близкого по духу человека и как горьки наши запоздалые сожаления.

Порой вспомним, как это бывает в смутную пору, в начале нашей сознательной жизни, – когда в ровное и безмятежное ее течение без спросу врывается напоминание.

Вдруг в каком–нибудь скучном человеке, который, как нам кажется, весь на ладони, неинтересен, – внезапно откроется неведомая, удивительная страна, которая до этого была сокрыта от досужих глаз.

Или непрошенно приходит и властно переворачивает жизнь всесильная – неотменяемая как сама смерть – любовь.

Или из ушедшего, уже подзабытого, прошлого нечаянно возвращается нечто такое, что было в свое время не оценено, отвергнуто и которому, оказывается, нет цены.

Или, наконец, в каждодневном будничном общении с малыми детьми неожиданно обнаруживаются целые россыпи настоящих драгоценностей совместного бытия, примет самого первоначального знакомства с миром.

Таковыми вкратце будут темы предложенных повествований.

Автор надеется, что обо всём этом он смог – из собранного в разные годы – рассказать в книге. Надеется на интерес читателя: ведь все мы – в одной и той же лодке. И слезы – и в радости, и в горе – у всех у нас одинаково солоны. Как морская вода – прародительница жизни.

Давно мучит меня одна вещь: мы с тобой не договорили… Не успели как следует обсудить, выяснить, почему не знает покоя, мечется душа. Ведь виной тому была не одна профессия, понуждавшая паковать чемоданы, чтобы, покинув насиженное место, оставив близких, закатиться в такую даль, откуда не прискачешь накоротке повидаться со своими, отдохнуть.

Теперь уж тебя ни о чем не спросишь. Ты уже четверть века в земле. Забытая всеми могила твоя по роковой случайности отгородилась чертой от прежнего мира, в котором оставались жить в городе на Неве и сын твой, и родившая его женщина. Что с ними сталось по прошествии стольких лет? Увы, мне не известно.

Далеко унесло меня от славного Питера. Сижу на балконе. Висит бледная луна над городом. Её лик – всё тот же сквозь тьму и тьму времен – сейчас обращен ко мне. Но так же, как она видит теперь меня, она видела в разных концах Земли сонмы людей, давно умерших. И может быть, она видела тебя в твою последнюю апрельскую ночь на берегу Черного моря. Но об этом у нее тоже не спросишь.

Память моя вроде мифической карусели, раскрутившейся до того, что посрывались с нее плохо закрепленные предметы, чтобы исчезнуть из поля зрения. Но когда вспоминаю о тебе, я вдруг начинаю слышать твой тихий, глуховатый голос, вижу открытый, прямой взгляд и прячущуюся в усы улыбку. Бывало и спорил я с тобой, но твои спокойные, мягко высказанные возражения убеждали своей правотой.

Но хорошо ли это, когда из тихой гавани вольный ветер срывает с якорей и выносит парусник в открытое море во власть стихии? Хорошо ли, когда на хрупкие плечи слабого Божьего создания фортуна взваливает ношу, зачастую неподъемную? Не оказались ли мы с тобой в числе подобных экземпляров?

У приютившего нас, людей, мира сущего своя линия жизни. Он вовсе не фон, не бездушная декорация, приспособленная для нашего существования. Он полноправный – если не главный – участник грандиозного действа, которое мы называем бытием. И лучшие представители человечества это знали.

«Нет никакой отдельной от нас природы… каждое малейшее движение воздуха есть движение нашей собственной жизни» – написал Иван Бунин.

Молчаливое, загадочное звездное небо над степью, которая «прекрасна и полна жизни» – у Чехова.

Огромное, черное, полное звезд, небо Экзюпери над «Землей людей», остающихся внизу. Отражение луны в глазах пилота.

Муравьиная суета, бесчисленные занятия людей, выглядящие ничтожными в сравнении с жизнью величественной водной стихии в произведениях Джозефа Конрада.

Вечный Океан Мелвилла, напоминающий двуногому о бренности существования…

Планета наша сделалась маленькой. На ней осталось совсем немного белых пятен – неисследованных мест. Но, опять–таки, все ее континенты вместе взятые не идут в сравнение с величиной и величием Океана. Ибо он не только велик. Так или иначе он неизменно присутствует в наших мыслях. Он внутри нас, он в крови и слезах наших.

Так случилось, что в конце шестидесятых ты оказался моим ближайшим наставником, на практике познакомившим меня с нравом этого древнего старца. Который сам по себе. Который не терпит легкого к себе отношения. Который, однажды узнанный, остается с тобой на всю жизнь. И который не торопится раскрывать свои секреты представителям беспокойного людского племени. Обманчивая это вещь – чувство власти над Природой, основанное на слепой приверженности системе научных знаний и вере в могущество точных приборов.

«Однако какой это соблазн проникать в извечные тайны природы…» – с улыбкой обронил ты однажды, стоя на палубе нашего славного парохода, качающегося на волнах Великого океана.

Вблизи Японских островов движется в неустойчивых «жидких берегах» мощный поток, теплая «река в океане» – течение Куросио. Обогнув южное побережье Японии, оно поворачивает на северо – восток и далее, под названием Северо – Тихоокеанского, пересекает океан, достигая берегов Аляски. Как и Гольфстрим в Атлантике, это одно из уникальных явлений планетарного масштаба. С древнейших времен течение переносит огромное количество тепла в северные широты, оказывая мощное влияние на климат этих мест. Кроме того, взаимодействуя с холодными водами, оно обеспечивает корм рыбе, зверю, птице – а значит, и человеку. Исчезни вдруг оно, – и окружающий мир окажется перед катастрофой. Даже небольшие отклонения течения меняют температурный, солевой, биологический режимы ближайших районов океана. Оттого столь велик интерес ученых к нему и в те годы в рамках многолетней международной программы проводилась ежегодная океанологическая съемка – человечество контролировало пульс этого природного феномена.

Вот и нам с тобой повезло участвовать в экспедиции на исследавательском судне и вместе нести круглосуточные вахты, измеряя специальными приборами параметры этой «реки в океане». Работали в составе научной группы Тихоокеанского института из Владивостока. Наша цель была: разрезaть течение поперек в разных местах, получая картину распределения температуры, солености и других характеристик в самом потоке и в прилегающих областях. На карте – схеме наш путь обозначен был прямыми линиями с цепочками «точек – станций», отстоящих одна от другой где на 30, где на 60 морских миль (а это, соответственно, три или шесть часов ходу). На каждой такой станции вахтенные океанологи (в том числе и мы с тобой) должны были с борта опускать серию батометров от поверхности моря до глубины 1000 метров, на что уходило от сорока до шестидесяти минут при хорошей погоде.