Читаем Дневники онлайн бесплатно

С 1938 года Николай Дмитриевич Мордвинов, выдающийся советский артист, создавший на сцене и в кино многие роли, заслужившие горячее признание зрителей и критики, вел дневники. Изо дня в день он записывал свои мысли о ролях, над которыми работал, о сыгранных спектаклях, о своем родном Театре имени Моссовета, в котором проработал всю свою жизнь, об актерах, фильмах, театральных постановках, вызвавших отклик в его душе, о событиях в политической жизни страны, мира. Сделанные для себя, без мысли о возможности последующего опубликования, записи эти носили сугубо рабочий характер, с предельной искренностью и непосредственностью, что называется спонтанно отражали движение творческой мысли артиста, направление его художественных поисков, его непрестанную жажду творческого совершенства, неудовлетворенность достигнутым, суровую и мужественную самокритику.

После смерти Николая Дмитриевича его вдова Ольга Константиновна посвятила несколько лет расшифровке и систематизации этих записей, когда же предпринятый ею труд был завершен, стало ясно, что перед нами возникла подлинная книга жизни артиста, выразительно запечатлевшая не только его полный обаяния облик, но и время, формировавшее его талант, питавшее его страстное и глубокое искусство.

Книга эта привлекательна, необычайно поучительна и творчески и этически. Запечатленные в ней поиски наиболее точных, наиболее выразительных решений в таких широко известных созданиях артиста, как его Отелло, сыгранный более пятисот раз и вызвавший горячие отклики не только у нас в стране, но и за ее пределами, и Арбенин, принесший Н. Д. Мордвинову Ленинскую премию, могут служить уроком артистической взыскательности, высокой культуры труда, строгой самопроверки, стремления жить на сцене, следуя только самым строгим критериям психологической, жизненной правды, претворенной по законам высокой поэзии. В этом же и этический урок дневников Н. Д. Мордвинова. Следя за тем, как неутомимо, взыскательно» никогда не удовлетворяясь достигнутым, замечательный артист все снова и снова проверял уже найденные решения и искал новые, еще более выразительные и точные, читатель получит пример такого самоотверженного служения искусству, какой так необходим всем, вступающим на сценические подмостки или на киносъемочную площадку.

Готовя книгу дневников Н. Д. Мордвинова к печати, редактор отобрал из предоставленных О. К. Табунщиковой-Мордвиновой материалов те записи, которые несут на себе отпечаток живой творческой мысли артиста, отражают его развитие как художника и гражданина. При этом пришлось отказаться от записей, подчас весьма интересных с этой точки зрения, но несущих на себе слишком уж явный отпечаток той минуты, когда данная запись делалась, или касающихся личных отношений Николая Дмитриевича с некоторыми его товарищами по сцене.

Это ни в коей мере не означает, что мы сочли возможным как-то корректировать оценки и суждения артиста: отказываясь от использования записей, носящих узколичный характер и не имеющих принципиального значения, всюду сохранены в неприкосновенности его мысли о просмотренных спектаклях, о работах своих товарищей и современников — в этих мыслях и оценках как раз и раскрываются собственные творческие позиции Мордвинова, своеобразие и неповторимость его личности.

Дневники Н. Д. Мордвинова публикуются в строго хронологическом порядке. В ряде случаев в подневные записи включены фрагменты из дневников, которые Николай Дмитриевич вел особо по основным своим ролям — Отелло, Лира, Арбенина, Забродина и др. В ссылках Н. Д. Мордвинова на реплики героев сохранены театральные варианты текста пьес. Купюры, сделанные внутри записей, отмечаются многоточием, заключенным в квадратные скобки. Опущенные записи никак не оговариваются.

Дневникам предпосланы статьи о творчестве актера: Ю. А. Завадского — «О любимом ученике», С. Л. Апостолова — «Сценический путь Н. Д. Мордвинова», Л. А. Парфенова — «Н. Д. Мордвинов на экране» и И. Л. Андроникова — «Лучший Арбенин».

Книга завершается летописью жизни и творчества, составленной на основе документальных данных О. К. Табунщиковой-Мордвиновой, а также комментариями к тексту дневников, написанными Л. Е. Серпинской.

Все, что я писал до сих пор о Мордвинове, мне представляется сухим и неглубоким. Не знаю, найду ли на этот раз слова, чтобы выразить то, чем полон, когда думаю о нем и вспоминаю его. Человек — это не одиночка, он — во взаимосвязях с жизнью, в отношениях к людям и к явлениям, в увлечениях своих и поступках. Это его видимость, его сущность, его намерения, его надежды, наконец, прошлое, им прожитое. Из всего этого складывается в моей памяти и образ Мордвинова.

Время, как это всегда бывает, фильтрует воспоминания, очищает их от случайностей, приводит в порядок. И вот сейчас особенно ясно проступают в человеческом и артистическом облике Мордвинова черты, делающие его смерть невосполнимо тяжелой утратой для советского театра.

Мордвинов был художником необыкновенно самобытного, неповторимого дарования: по природе своего таланта он был артистом очень русским, связанным самыми корнями своего творчества с идущей из глубины веков исконно русской традицией сцены — традицией актеров «нутра», актеров могучего темперамента и пылкой правды переживаний. Отдавая своим героям всего себя без остатка, Мордвинов создавал образы правдивые и мощные, вывел на сцену нескончаемую череду ярких и по-человечески интересных характеров. Он был щедрым художником, и его щедрость проявлялась не только в его многокрасочном и полнокровном искусстве, но и в его подвижническом отношении к театру. На своем веку я видел много художников, всей душой преданных театру, не жалевших себя в работе. Мордвинов был из их числа. Но среди этих «рыцарей театра» ему принадлежит особое место. Мордвинов не любил говорить о творчестве, он был предан театру без показной старательности и тайного расчета, он просто не мыслил себя вне искусства и всегда любил театр ровной, трогательной и в то же время напряженно страстной, вбиравшей в себя весь его душевный мир любовью. И сейчас, думая о Мордвинове, я вспоминаю, как любил и умел он самозабвенно трудиться, как приходил на помощь в трудные минуты, как делом доказывал свое право называться артистом.

Мордвинов был стойким строителем театра, верным соратником по искусству. Когда я вспоминаю о своей театральной студии, куда пришел двадцатичетырехлетний Мордвинов, вспоминаю о Ростовском театре имени Горького, перебираю в памяти спектакли, поставленные мной на сцене Театра имени Моссовета, я с новой силой ощущаю громадность вклада Мордвинова в общее дело всей нашей жизни. И я иногда думаю, не будь рядом с нами Мордвинова — кто знает? — быть может, не были бы преодолены препятствия, встававшие перед нами, не были бы пройдены испытания, выпавшие на нашу долю, не было бы сделано многое, очень многое из того, что нами сделано…

Свой незаурядный талант и силу своей веры в театр Мордвинов ощутил очень рано и сумел дать почувствовать это окружающим, хотя входил он в искусство трудно. Начинающего артиста «забраковали» в школе Театра имени Евг. Вахтаногова, отчислили «за профессиональную непригодность» после года обучения в Государственном техникуме сцены имени А. В. Луначарского (ныне ГИТИС). Мордвинов не отступил, не сдался. Он пришел поступать на Драматические курсы, которыми я тогда руководил.

Мордвинов появился в моей жизни в дни, когда я только-только начал организовывать студию. Мне тогда казалось, что это так просто — заново создать театр! Но после первых прямолинейных попыток собрать «труппу единомышленников» я понял: это совсем нелегко. И пришлось все начинать сначала — с создания школы, с воспитания учеников, чтобы уже с ними и исподволь, через ученичество и через студию, прийти к театру. Вот в эти дни становления студии и пришел ко мне Мордвинов.

Помню свои впечатления от первой встречи с ним осенью 1925 года на вступительном экзамене. Провинциальным и достаточно безвкусным был его репертуар. Мордвинов читал «К мечтателю» Пушкина, «Сумасшедшего» Апухтина, справедливо забытое ныне, а тогда очень популярное стихотворение Дм. Мережковского «Сакиа Муни», что-то еще в том же роде. Читал он плохо — с ложным пафосом, с нажимом и наивной жестикуляцией. Не будем посему строго судить вахтанговцев, отвергнувших молодого Мордвинова. Но в то же время от этого рослого красивого парня-волжанина (родом он был из маленького приволжского городка Ядрина) веяло такой размашистой силой и верой, вся его ладная фигура и открытое молодое лицо излучали такую природную мощь и полнокровие, что невозможно было не увлечься им, не угадать в нем искренность и темперамент будущего актера. Нельзя было пройти мимо Мордвинова.

Это ощущение окрепло у меня в разговоре, состоявшемся после экзамена. Я спросил Николая:

— А почему ты решил идти в театр? Что ждешь от него?

Ответ показался мне необычным:

— Мне бы хотелось выйти на сцену, обнять зрительный зал и смеяться с ним и плакать.

Я часто вспоминал потом эти слова юного Мордвинова, с первых минут нашего знакомства покорившего меня своей влюбленностью в театр, — они являются как бы эпиграфом к творчеству актера, главной заповедью всей его жизни, отданной искусству. В них же — и ключ к творчеству Мордвинова, объяснение тому непосредственному, доверчивому отзыву, который он всегда находил в сердцах и умах зрителей.

Мордвинов родился одаренным природой — высокий, красивый, стройный, сильный, голосистый. Он родился на волжском приволье, и эта широта неоглядных просторов и с детства как бы подслушанная поэтическая мудрость народа стали первыми и главными источниками его вдохновения. Он жил вольно и широко, ощущая свою связь с Родиной, с ее природой — нежной и беспощадной, тишайшей и чуткой, дремучей и гневной — и с ее народом — неистовым, лукавым и диким, безобразным и прекрасным, озорным, умным и ласковым.

Актер мечтал о романтике, поднимающей людей на великие дела. Ему близки были сильные, цельные характеры, мужественные, красивые герои. Но отзывчивый душевный мир Мордвинова, порывы непосредственных чувств, так ему свойственные, очень долго не облекались актером в полноценную художественную форму. Огромные внутренние силы Мордвинова долго не находили выхода вовне, сковывали его, толкали к дурной театральности. Сказывалось отсутствие школы, недостаток мастерства, провинциализм. В борьбе за истинного Мордвинова, за выявление его достоинств и уничтожение ржавчины провинциальных замашек в нем и заключалось основное в работе с ним в студии.

В чем была сущность и причины мордвиновского юношеского провинциализма? В уверенности, что мощь голоса, демонической силы страсти, мышечный темперамент, устрашающий вид — все это и есть подлинное мастерство и талант.

Николай Мордвинов долго, очень долго не мог отличить истинные силы драматизма от наигрыша трагического величия. Ему хотелось страстно, до головокружения яростно быть сильным, могучим, великим. Образцом для Мордвинова была титаническая мощь творчества Микеланджело. Этой микеланджеловской монументальности, сверхчеловеческой силы ждал он от искусства и от себя в искусстве прежде всего потому, что он ненавидел и презирал мещанство, мелкий быт и мещански-ремесленное в искусстве, потому что верил, что искусство может быть потрясающим, должно быть им, должно завоевывать, подчинять себе и вдохновлять, подымать, восхищать… Мелкое, половинчатое, вялое, слабое — все это Мордвинову претило, его возмущало. И рядом с великим и величавым жило в нем нежное, человеческое, очень простое — великая простота русской природы, безграничной в тоске и восторге, величавая нежность русской песни, то заунывной, то горестной, то неистовой.

Вот в этой близости к русской природе, к народу своему, безудержно удалому, отчаянно талантливому, к его искусству был весь Мордвинов с его достоинствами и недостатками. И скрытые до времени его возможности неуклонно развивались, талант Мордвинова расцветал, потому что главной его заповедью сделались слова: «Талант и труд!». И, следуя этой заповеди, Мордвинов укреплялся в своем упорстве стать большим — нет, даже не большим — огромным актером. И не просто актером, а артистом, то есть актером мощных сил, овладевшим мастерством, познавшим себя, свои возможности и понявшим, как стать хозяином этих возможностей. Художником, понявшим также, как стать хозяином своего зрителя и одновременно слугой своего народа.

Мордвинов, воспитывая в себе актера-мастера, стал артистом, которому в определенный момент стало по плечу преодоление любых трудностей в искусстве. И тут хочется сказать о следующем: есть актеры, при всем своем таланте лишенные художественной инициативы, не обладающие даром творческих поисков, послушные и прекрасные выполнители режиссерской воли. С такими легко работать, но очень трудно открывать в искусстве новое. Воля и мысль режиссера не помножается в данном случае на волю и мысль исполнителя; дважды два в работе с такими неизбежно дает в ответе четыре. Мордвинов умел подчиняться, но всегда шел в искусстве к своим и строго определенным целям, к большим и неожиданным, подчас заранее не предусмотренным открытиям.