Читаем Дневник улиц онлайн бесплатно

Annie Ernaux

Journal du dehors

Gallimard

© Éditions Gallimard, Paris, 1993

© Мария Красовицкая, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2023

Последние двадцать лет я живу в новом городе в сорока километрах от Парижа: Сержи-Понтуаз. До этого я всегда жила в провинции, в городках, которые хранили в себе следы прошлого, следы истории. Переезд в место, за несколько лет возникшее из ниоткуда, где памяти еще нет, а разрозненные здания разбросаны по необъятной территории без видимых границ, стал для меня настоящим потрясением. Всё казалось мне странным: кругом я видела лишь пустыри, открытые всем ветрам, розовые и голубые бетонные фасады, безлюдные улицы частного сектора. Постоянное чувство, будто я в месте, которого нет, на no man’s land. Мои глаза были как стеклянные стены офисных зданий: люди в них не отражались — только небоскребы и облака.

Постепенно эта шизофрения прошла. Мне стало нравиться жить в этом космополитичном пространстве, среди других жизней, которые начались где-то не здесь — во французской провинции, во Вьетнаме, Магрибе или Кот-д’Ивуаре, — так же как и моя началась в Нормандии. Я смотрела, во что играют дети во дворах многоэтажек, наблюдала, как люди бродят по крытым пассажам торгового центра «Три фонтана», как ждут автобуса на остановках. Прислушивалась к разговорам в электричках. Мне хотелось запечатлеть сцены из жизни, слова и жесты незнакомцев, которых видишь всего раз, граффити на стенах, которые исчезают, едва появившись. Всё, что так или иначе вызывало во мне какое-то чувство, волнение или протест.

Так появился этот дневник улиц, который я вела до 1992 года. Это не репортаж, не социологическое исследование о городе; это попытка уловить реальность эпохи — ту современность, которая в новом городе ощущается особенно остро, хотя ей и невозможно дать определения, — в череде мгновенных снимков городской повседневности. Мне кажется, именно в том, как люди разглядывают содержимое своей тележки в супермаркете, какими словами просят стейк в мясной лавке или высказываются о картине, проявляются их желания и неудовлетворенности, социальные и культурные различия. В том, как покупательница унижает кассиршу, как бездомный просит милостыню, а люди от него отворачиваются, в жестокости и стыде общества, во всем, что кажется безобидным и незначительным, — ведь это так привычно, обыденно. В наших впечатлениях о мире нет иерархии. Ощущения и размышления, вызываемые в нас определенными местами или предметами, не зависят от их культурной ценности: гипермаркет несет в себе столько же смысла и человеческой правды, сколько и концертный зал.

Я по мере сил старалась не обнаруживать себя, не выражать чувства, лежащего в основе каждого текста. Напротив, я стремилась фиксировать действительность в словах, как на фотопленке — так, чтобы встречающиеся на моем пути чужие жизни не теряли бы своей непроницаемости и загадки. (Позже, когда я увижу снимки, которые Пол Стренд делал в итальянской деревушке Луццано, портреты, поражающие жестоким, почти болезненным эффектом присутствия — эти люди здесь и только здесь, — то подумаю: вот он, идеал письма, недостижимый.)

Однако в результате я вложила в эти тексты куда больше самой себя, чем собиралась: навязчивые идеи, воспоминания подсознательно определяли, какое слово употребить, какую сцену запечатлеть. И теперь я уверена: мы узнаём о себе куда больше, когда проецируем себя во внешний мир, чем когда занимаемся самоанализом в личном дневнике (который возник как жанр два века назад и, возможно, однажды исчезнет). Именно другие люди, незнакомцы, встречающиеся нам в метро и залах ожидания, их любопытство, злость и стыд, которые мы проживаем вместе с ними, пробуждают нашу память и открывают нас самим себе.

На стене крытой парковки у вокзала — надпись: БРЕД. Чуть дальше, на той же стене: ЭЛЬЗА, Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ и IF YOUR CHILDREN ARE HAPPY THEY ARE COMUNISTS[2].

Сегодня вечером в районе Линанд двое врачей несли на носилках женщину. Она полулежала, почти сидела, спокойная, седоволосая, лет пятидесяти-шестидесяти. Ноги и половина туловища были укрыты одеялом. Одна маленькая девочка сказала другой: «У нее на простыне кровь». Но никакой простыни не было. Женщина, как королева, проплыла по пешеходной площади Линанд между прохожими, идущими за покупками в супермаркет «Франпри», между играющими детьми, к машине скорой помощи на парковке. Было полшестого, холодно и ясно. Из верхних окон здания, выходящего на площадь, раздался крик: «Рашид! Рашид!» Я переложила покупки в багажник машины. Сборщик тележек стоял, прислонившись к стене перехода между парковкой и площадью. На нем была синяя куртка, всегда одни и те же серые брюки, грубые ботинки. Взгляд у него жуткий. Он подошел за моей тележкой, когда я уже выезжала с парковки. Я поехала домой вдоль траншеи, выкопанной для новых железнодорожных путей. Я словно взбиралась навстречу солнцу, а оно садилось между вышек электропередач куда-то в самый центр Нового города.

В поезде до вокзала Сен-Лазар пожилая женщина сидела у прохода и говорила стоящему рядом мальчику, должно быть внуку: «Уехать, уехать… Тебе что, здесь плохо? Где родился, там и пригодился». Тот держит руки в карманах, не отвечает. Потом: «Когда ездишь, хоть людей видишь». Старушка смеется: «Везде найдутся и хорошие, и не очень!» Она замолкает и продолжает весело смотреть перед собой. Мальчик не улыбается; прислонившись к дверям, он разглядывает свои ботинки. На сиденье напротив красивая темнокожая женщина читает роман из серии «Арлекин», «Ее секрет, его ребенок».

Субботним утром в магазине «Супер-М» внутри торгового центра «Три фонтана» женщина с метлой в руке идет между стеллажами отдела «Хозтовары». C несчастным видом она говорит сама себе: «Куда они все подевались? Невозможно ходить в магазин всей толпой».

Немая очередь у касс. Мужчина-араб не отрываясь смотрит в свою тележку, на дне которой лежат несколько предметов. Предвкушение обладания тем, чего так хотелось, или страх, что «выйдет слишком дорого», или и то и другое. Женщина лет пятидесяти в коричневом пальто резко бросает упаковки на ленту, потом хватает уже пробитые товары и швыряет их обратно в тележку. Она ждет, пока кассирша заполнит за нее чек, и неторопливо расписывается.

Потоки людей медленно текут по коридорам торгового центра. Покупатели умудряются не глядя лавировать между чужими телами, проходя всего в паре сантиметров от них. Инстинкт или безотказная привычка. В спины, в животы врезаются только тележки и дети. «Смотри, куда идешь!» — кричит мать маленькому мальчику. Некоторые женщины под стать вывескам и манекенам в витринах — красные губы, красные сапоги, узкие ягодицы, обтянутые джинсами, пышные шевелюры — энергично шагают вперед.

Он сел на станции «Ашер-Вилль», лет двадцать — двадцать пять. Занял два сиденья, вытянув ноги по диагонали. Достает из кармана маникюрные щипчики и начинает подстригать ногти; после каждого пальца любуется результатом, вытягивая руку перед собой. Сидящие рядом пассажиры делают вид, что не замечают. Похоже, он впервые пользуется щипчиками. Бесстыдно счастлив. Никто не в силах помешать счастью этого невоспитанного — как читается на лицах окружающих — юноши.

Маленькая девочка в поезде заставляет свою маму читать ей книжку, каждая страница которой начинается так: «Который час? — Время…» (завтракать, идти в школу, кормить кота и т. д.). Мама читает один раз вслух. Потом девочка хочет читать сама. Но, похоже, она еще не умеет и просто повторяет то, что запомнила, пока читала мама (вероятно, не раз): она путает, что и когда нужно делать. Мама ее поправляет. Девочка упоенно повторяет, всё громче и громче: «Четыре часа, время гулять с малышом — пять часов, время менять воду рыбке» и т. д. Она чуть не захлебывается от восторга, снова и снова запуская этот неумолимый круговорот сцепленных между собой часов и действий. Она нервничает, ерзает на месте, яростно переворачивает страницы книги, «который-час-время…» Обычно эти бесконечные повторы, свойственные детям, быстро достигают своего апогея и заканчиваются криками, слезами и подзатыльником. Здесь же девочка бросается на мать и говорит: «Я тебя укушу».

Воскресное утро, на площади Линанд у входа в супермаркет «Франпри» зеленщик поливает из маленькой леечки салат на прилавке. Смущенно, словно он на него мочится. Это сухопарый мужчина в синем халате, с тонкими усиками. На парковке сборщик тележек привалился к стене. На вид ему лет двадцать пять — тридцать. К нему подходит какой-то тип: «Курить будешь?» Сборщик тележек отталкивается от стены и берет сигарету, не снимая толстых шерстяных перчаток. Прикуривает от сигареты второго. День стоит ясный и холодный.

В мясной лавке на окраине Нового города люди ждали в очереди. Одна женщина, оказавшись у прилавка, сказала: «Мне, пожалуйста, один стейк для мужа». «Что-то еще?» — спросил у нее мясник. «Нет, это всё», — ответила она, доставая кошелек.

В метро, в поезде до «Мэри-д-Исси» женщина в платке пристально смотрит в черноту за окном, словно едет по железной дороге и видит, как мимо проплывают поля и поселки. Потом вдруг поворачивается к соседке: «Одни наркоманы, и злобные такие, жуть!» Речь становится неразборчивой. Слышно только: «Ну, знаете, тот министр-еврей, который повыпускал всех из тюрем».

Уже давно в универмаге «Самаритэн» в «Трех фонтанах» звучит мужской голос, который на разные лады — в форме вопроса, весело, напористо, шутливо и т. д. — призывает скупить весь магазин: «Скоро зима, вам понадобятся теплые перчатки и шарфы, загляните в отдел аксессуаров» или: «Знаете ли вы, что идеальную хозяйку можно отличить по сервировке стола? В отделе посуды…» Молодой вкрадчивый голос. Сегодня его обладатель стоял среди игрушек с микрофоном в руке. Это рыжий плешивый мужичок в огромных очках, с маленькими пухлыми ручками.

Я купила номер «Мари-Клер» на вокзале Нового города. Гороскоп на месяц: «Вы встретите замечательного мужчину». Несколько раз в течение дня, разговаривая с мужчиной, я думала, вдруг это он.

(Написав это от первого лица, я провоцирую всевозможные замечания в свой адрес, которых не вызвали бы слова «разговаривая с мужчиной, она думала, вдруг это он». Третье лицо, он/она, — это всегда другой человек, который может вести себя, как пожелает. «Я» — это я сама, читатель, и для меня невозможно — или недопустимо — читать гороскопы и вести себя как наивная дурочка. «Я» вызывает у читателя стыд.)

Слепой со станции «Сен-Лазар» был на месте. Его слышно еще от турникетов, когда пробиваешь билет. Мощный голос, кажется, вот-вот охрипнет, половина нот фальшивые. Он всегда поет одни и те же песни, которые все учили в школе или в летнем лагере, такие как «На вершине горы старый домик стоял», а еще — «Я не жалею ни о чем» Эдит Пиаф. Вытянувшись и запрокинув голову, как все слепые, он стоит там, где переход разветвляется на два коридора: к поездам до «Порт-де-ля-Шапель» и до «Мэри-д-Исси». В одной руке белая трость, в другой — металлическая кружка, у ног вяло лежит собака. То и дело кто-нибудь из спешащих мимо людей — обычно женщина — опускает в стаканчик монету, и та громко звякает о дно. Слепой тут же прекращает петь и кричит: «БОЛЬШОЕ СПАСИБО, ХОРОШЕГО ДНЯ!» Теперь все в курсе: кто-то совершил благое дело и теперь ему будет сопутствовать удача. Идеальное подаяние. В обмен на монетку, брошенную чистому и пристойному нищему за старые песни, — публичная благодарность и надежда на благосклонность судьбы на весь день. Наверное, больше всего денег в метро получает этот слепой. Сегодня на нем было серое пальто в елочку и черный шарф. Я прошла как можно дальше от него, как все, кто ничего не дает.

Хозяин галереи на улице Мазарин, стоя перед картиной, размеренным голосом говорит посетительнице: «Сколько чувственности в этом полотне». Женщина глубоко вздыхает, словно это замечание повергает ее в отчаяние или она не в силах вынести столь мощных чувств. Теперь они говорят шепотом. Мужчина, более отчетливо: «И взгляните на красное пятно посередине, это потрясающе… Кто помещает красное пятно прямо по центру холста?..» Картина представляет собой сплошное охряное полотно в трещинках; возможно, это камни на солнце. Название в каталоге: «Ардеш, красное пятно». Я пытаюсь связать свое понимание чувственности с пустынным пейзажем, который вроде бы вижу на картине. Мне не хватает для этого тонкости ума, а может быть, глубины восприятия. Ощущение, будто мне недоступно какое-то знание. Но дело тут не в знании, ведь, если подумать, вместо «сколько чувственности» вполне могло бы звучать «сколько свежести!» или «сколько ярости!», причем соответствия между картиной и суждением не прибавилось бы: вопрос лишь в том, чтобы владеть нужным кодом. Все картины в галерее стоили от двух до двух с половиной миллионов старыми.

На станции «Шарль-де-Голль-Этуаль» сыро, огни витрин. Внизу у ряда эскалаторов женщины покупали украшения. В переходе, на полу, мелом очерчен круг, внутри написано: «На еду. У меня нет семьи». Но тот, кто это написал, уже ушел, и белый круг был пуст. Люди старались на него не наступать.

На Филиппинах теперь есть «музей Маркоса» (вчерашний номер «Ле Монд»). Всем желающим показывают дворец бывшего диктатора и его жены. Официальная цель — вызвать возмущение богатством и роскошью, но на практике перевешивает удовольствие: видеть то, чего лишен сам, иметь право это высмеивать, присваивать себе словом и взглядом. Так, посетителей и посетительниц «музея» интересует в первую очередь (и чуть ли не исключительно) шелковое белье Имельды, жены Маркоса. Вот чем кончается Филиппинская революция: интимными атрибутами женщины, пусть и ненавистной. Пять сотен бюстгальтеров, трусиков и поясов для чулок: среди них прохаживаются, их трогают, женщины мечтают их надеть, мужчины — на них подрочить.