Читаем Дневник травницы онлайн бесплатно

"Здравствуй, дорогой дневник.

Прошло уже больше двух месяцев со смерти наставницы. И только сейчас я снова готова делиться с тобой всем.

Наставница ушла тихим утром седьмого числа месяца Опавшей листвы. Мы успели проститься, отпустить скопившиеся за годы обиды и последний раз сказать друг другу "прощай". Она — мой последний родной человек в этом мире, она заменила мне погибших больше дюжины лет назад родителей, стала тем, кто дал толчок жить дальше. И теперь я осталась одна в этом доме…

Я практически не помню, как обмывала её, как одевала в лучшие, праздничные одежды, как сообщила в тот же день о смерти в Гильдию Целителей через стеклянный шар связи. Очнулась тогда, когда вечером из соседней деревни приехала Ялика — ученица, что была до меня. Наставница часто ворчала: мол, повадилась она, старая дура, подбирать несчастных сиротинок. Я стала внезапной шалостью судьбы для неё, желавшей сделать Ялику последней ученицей и встретить старость не в заботах об учёбе, а в тишине и спокойствии. А пришлось учить и воспитывать меня.

Ялика, не отличающаяся за время совместной жизни особой теплотой, крепко-крепко обняла меня. Я чувствовала, как она дрожит от горького плача, хлюпая носом и утирая обжигающие слёзы о моё уже и без того мокрое плечо. Мне оставалось лишь мягко похлопывать и гладить её по спине, пытаясь успокоить или хотя бы просто утешить. Наставница стала для нас, сироток, матерью. Настоящей, любящей и при этом строгой. И мы скорбели о ней, как и о когда-то родивших и вскормивших нас матерях. Наставница сделала для нас всё, что могла, даже обеспечила приданым, хоть и не должна была.

Лишь когда Ялика успокоилась, я заметила кое-что. Округлый и уже заметно выступающий под осенней одеждой живот. Ялика, вышедшая замуж в начале этого лета, ждала первенца. Меня в тот момент охватили и радость, и беспокойство. Она была единственным целителем в соседней деревне, никто, кроме меня, живущей в трети дня пути, не мог помочь ей, если что-то пойдёт не так во время родов. Остальные деревни и города были более чем в сутках на лошади галопом. На мой вопрос: мол, а что делать-то будем? Ялика лишь улыбнулась и постаралась заверить меня, что всё будет хорошо, что я успею к ней, если будут проблемы, пусть в карих глазах явно плескалась некоторая озабоченность этим. Срок рождения подойдёт только ближе к середине весны, она рассчитывала на меня в этот период. Я была вынуждена согласиться, но для себя запомнила, что к концу зимы нужно найти свободную быструю лошадь.

К утру восьмого числа пришёл плотник. Ялика с грустью смотрела, как мужчина с мрачным скорбным лицом молча измерял тело наставницы. Этот крепкий пожилой человек помнил наставницу ещё молоденькой девчушкой, переселившейся когда-то в эту деревню в самом начале удушливого лета на замену умершей ранее, весной, травнице. Старшее поколение, заставшее это, уже стали совсем стариками или умерли. Только за этот год ушли трое. И смерть придёт за каждым рано или поздно, так или иначе… Плотник пообещал к вечеру всё сделать в лучшем виде. И обещание своё выполнил.

В день похорон, ранним утром девятого числа, мы заканчивали с последними приготовлениями. Пусть наставницу и хоронили по церковным обычаям, у травников-целителей были свои ритуалы, позволявшие магам спокойно покидать этот свет. Пока я медленно вплетала в седую косу наставницы различные цветы, травы и даже ряд опавших листьев, Ялика из других растений и обязательно веток мирта и лавра плела венок. Мы пели. Слова были на древнем языке, в письменности которого использовались лишь руны, изучаемые только магами. Дословный перевод был утерян за вехой лет, но смысл был понятен. Мы желали любимой матери лёгкой дороги, счастья на том свете, быть любимой да с лёгкой судьбой в следующей жизни. Церковь принимала лишь рай, ад и забвение, но мы, колдуны, принимали и возможность перерождения, а я в это верила и… знала.

Похороны прошли в последний, как оказалось, солнечный день осени. Вся деревня собралась в дальнем конце церковного кладбища, дабы проститься с любимой целительницей. Несмотря на то, что церковь недолюбливала магов, на целителей она смотрела сквозь пальцы, разрешая им селиться даже возле монастырей. Священник, худощавый мужчина с добрым лицом, возрастом далеко за четвёртую дюжину, звучно тянул похоронные молитвы, вгоняя окружающих людей в трепетание, доводя до рыданий особо впечатлительных. И даже я, будучи не особо верующей, вздрагивала, покрываясь мурашками, иногда утирая рукавом кафтана непроизвольно катящиеся по щекам слёзы. Не плакала, не стенала, лишь молча смотрела, как в совсем новом гробу мирно лежит такой родной мне человек. Её спокойное морщинистое лицо было слишком бледное, как и губы, застывшие навсегда в лёгкой улыбке, руки сложены на груди, а седые волосы заплетены в аккуратную косу. А ещё кипельно-белое платье и красный передник, вышитый различными геометрическими и этническими узорами, древними рунами и цветами. Наверное, такой я её и запомню.

Когда похороны закончились, я осталась молча стоять у свеженасыпанного холмика. Со временем он уляжется, а вместо деревянного креста непременно будет поставлен камень с выбитыми именем и датами. Пройдут поколения, и люди забудут, что здесь когда-то лежала величайшая целительница мира. Очнулась я лишь тогда, когда моего плеча коснулась ласковая рука Ялики. Она нежно улыбнулась и позвала обратно, домой.

Я держалась молодцом до тех самых пор, пока на следующий день телега проезжавшего мимо деревни торговца не увезла Ялику. Мне предстояло вернуться в пустой дом. Мне предстояло одной разобрать и уничтожить личные вещи наставницы до тринадцатого дня после смерти. И я боялась даже сунуться в дом. Боялась, что разрыдаюсь, стоит только переступить его порог. Но идти мне было некуда. Я вернулась домой… Я выла белугой, как мне сказали позже, два дня и две ночи, изредка прерываясь на болезненный сон. Лежала на деревянном полу, укутавшись в любимый плед и некоторые вещи наставницы, и рыдала, рыдала. Я не помнила себя в эти дни, не помнила, что делала, приходил ли кто к дому или нет, где шлялась и чем питалась всё это время кошка.

Пришла в себя лишь на рассвете третьего дня, тринадцатого числа, когда постучал в окно мальчишка, помощник кузнеца, сообщив, что жёнка его учителя не может никак разродиться уже сутки, хоть и не первые роды: силёнок уже нет. Я, используя последние силы, встала и чуть раздражённо рявкнула ему из-за двери принести мне поленьев на печку из дровницы. Даже погоревать не дадут! Ну что за люди! Малец знал своё дело и мало того, что шустро всё притащил, так ещё и поставил печку топиться. Благодарить словами за такой пустяк не хотелось, поэтому я лишь похлопала его по голове за догадливость. Принесённая из колодца вода с помощью моей магии не перекипела, а лишь нагрелась. С лёгкой улыбкой заметила, как мальчишка покраснел как маковый цвет, когда я, совершенно не стесняясь его, начала раздеваться, а после выскочил из дома. Привыкшая к обществу только женщин, забыла, что кто-то кого-то стесняется. Мыться нужно было быстро, но качественно. Правило целителя номер один: "Всегда будь чист телом, когда лечишь". Где бы ты ни был, у тебя должны быть чистые руки, но сейчас нужно было быть чистой полностью. Мне нужно было встретить нового человека и проводить его в мир.

Мальчишка поджидал меня у калитки, пряча краснеющие щёки за опущенным лицом. Несмотря на середину осени, я вышла на улицу с почти мокрыми волосами: некогда было сушить. Едва завидев меня, он припустил по холмику вниз, в сторону реки, проходящей у самого края деревни, где и была кузница. Дорогу до дома ремесленника я знала наизусть, поэтому припустила следом. Стоило перешагнуть порог, как кузнец чуть ли не в ноги кинулся, мол, спасите жену любимую, коль умрёт, не будет и он жить. Я обругала его последними словами, попутно наказав не накликать беду, и выгнала за пределы комнатушки, где женщина из последних сил пыталась вытужить из себя младенца. На моих глазах её наполненное страхом и даже каким-то животным ужасом лицо разгладилось, на нём появилась улыбка. Местные роженицы почему-то верили, что лишь я и моя магия спасали их и малышей от смерти. В ответ я лишь фыркала и открещивалась. Не рассказывать же им правду… Не поверят.

Когда я приняла на руки покрытую слизью и кровью девочку, а её первый крик оповестил родных о благополучном появлении на свет, тогда почувствовала, как дрожат руки. Комочек был трепетно завёрнут в мамин передник и передан отцу. Пусть мужчины всегда и мечтали о сыновьях, но дочери для них были высочайшей радостью и счастьем. Стоило убедиться, что роженице больше ничего не угрожает, а послед благополучно отделился, только тогда я заметила, что все руки и часть живота и груди вымазаны в крови. Кузнец по-доброму улыбнулся, приказав мальчишке помочь мне помыть руки. Дальше запомнила лишь тёплую воду и простое мыло, что скрипело на ладонях чистотой, льняное полотенце, которое матушка кузнеца поднесла мне, да ещё небольшой кошель с тремя серебряниками, да кусок мясного пирога, который мне буквально всучили, услышав урчащий на всю округу живот.

Я рада, что встретившиеся мне на пути крестьяне обходили мимо что-то жующую и льющую горькие слёзы травницу с перемазанным кровью животом. К полудню они уже все знали, что я помогла разродиться жене кузнеца. Я лишь молча разбирала и безжалостно бросала в разведённый за частоколом костёр вещи наставницы. Тогда и решила. Скорбь скорбью, но никто не вернёт мне её… Я, когда-то мечтавшая о семье, поняла, что буду работать на благо этой деревни и так же, как и моя учительница, воспитаю рано или поздно достойных целителей этой земле, этой стране"

Есения отвлеклась на потрескивающий в печке огонь и убрала за ухо выбившуюся из длинной косы непослушную прядь тёмно-русых волос. После её глаза вернулись к написанному тексту и быстро пробежались по нему. Довольная тем, что получилось, она дополнила последнее:

"Я надеюсь, теперь буду всё чаще писать в тебе, мой дорогой дневник. До следующей записи"

И поставила в правом нижнем углу страницы дату: "Двадцать первый день месяца Льда"

"Добрый вечер, милый дневник!

Знаешь, в такие зимние солнечные дни, как сегодня, вспоминаю день моей смерти в прошлой жизни. Глупая до несусветности смерть одного из лучших челюстно-лицевых хирургов города, но не менее трагичная.

Я шла с суток, еле переставляя ноги. Не было времени даже присесть, настолько много людей поступило к нам с этим снегопадом. Погода ещё ранее знатно потешилась над людьми скачками температуры, образовав под свежим снежком иллюзорно толстый слой льда. Люди, не зная об опасности, спокойно шли по дорожкам, поскальзывались, падали и благополучно попадали к нам, в травмпункт при областной больнице. Коллеги всё шутили, мол, надо всем людям выдавать коньки или обувь на шиповке.

Я медленно передвигалась по тропинке к дому, стараясь лишний раз не поднимать стопы. С утра снова успел растаять тот напорошенный за предыдущие день и ночь снег, превратившись в опасный слой воды на льду. И это всё в середине декабря. Эх… А мне ещё в тот день нужно было в два часа оказаться на вечернем приёме пациентов, но этому не суждено было случиться. На своё несчастье, я поскользнулась и упала в двух шагах от подъезда, под родными балконами. Дома меня ждала престарелая мама, ни мужа, ни детей, к почти тридцатнику не нажила как-то: всё в работе, наверное, поэтому и была одной из лучших. Но сейчас я лишь лежала и смотрела, как падала на меня, в самое лицо, огромная блестящая на зимнем солнце сосулька, что ранее опасно висела у кромки козырька балкона на пятом этаже. Я успела нервно хихикнуть и осознать, насколько глупо поступила, пренебрегая правилами безопасности, прежде чем лёд упал на меня, убив, кажется, на месте, моментально. Да… Правильно говорили, правила безопасности написаны кровью.

Я вспомнила о своей предыдущей жизни не сразу, лишь к девяти почти годам от роду, после двух дней в лихорадке от серьёзного ранения, оставившего на моей спине чудовищный некрасивый шрам. Было очень тяжело принять собственную смерть, перерождение, а в моём случае было именно оно, ведь я действительно снова родилась в этом мире. Я молчала тогда несколько дней, размышляя, пытаясь переварить всё, что кашей застряло у меня в голове. И именно тогда твёрдо решила вернуться в медицину, пусть здесь это было траволечение вместе с целительной магией.

Я знала, что предстоит тернистый, нелёгкий путь. И первое, с чем столкнулась — это практически абсолютная твёрдая упёртость местной травницы, лечившей меня, позже всё-таки ставшей моей наставницей. Целительница Веда ни в какую не хотела меня брать, а Ялика всё посмеивалась, в шутку говоря, что я не стою потраченных сил наставницы. В этом мире, помимо знаний, для излечения человека травник (он же целитель) должен иметь определённый запас магической силы. Обычно дети, склонные к магии, начинали проявлять её к годам пяти-шести, часто пугая бедных родителей до ужаса. Особо верующие раньше пытались даже изгонять из детей "бесов и демонов", пока почти век назад церковь не перестала относить магию к "бесовскому искусству". И… У меня в общепринятые сроки магия не проявилась, что закрывало путь к обучению.

Я ходила каждый день к порогу целительницы и первые часы буквально умоляла, кричала прошения до хрипоты в голосе. Медицина — это то, без чего я не представляла свою жизнь. Подумаешь, не было силы, но мозги, мозги-то были! Веда ни в какую не хотела сдаваться, первое время отвечая на мои мольбы категорическим отказом, а после на пару с Яликой просто игнорируя меня.

Помог один случай.

Мой самый младший брат, которого достали из чрева умирающей матери, был недоношен. Нас, сироток крестьянского дома, приютил у себя, как и было принято, местный батюшка. Его жена пыталась вскормить несчастного младенца, но он упорно не принимал грудь, постоянно плакал, а ещё его вечно лихорадило. Мы, а это я, мой ещё один младший брат, Деян, пяти лет да сестра трёхлетка, Мила, пока ещё снег лежал на полях, лоханями таскали его братцу, в слепой надежде, что это как-то поможет немного остудить младенца. Жар и правда спадал, да только ненадолго. Всё хрупкое тельце ребёнка как будто сопротивлялось нахождению на этом свете.