<p>Алексей Сальников</p><p>Дневник снеговика</p><p>Со временем сезон цветения вишни…</p>Со временем сезон цветения вишниСливается со временем, где вишни висят, как гири,Литература становится похожа на самурая, который пишетПредсмертные стихи — и не делает харакири.Передвигаясь в транспорте, грязном, будто посуда,Видишь, как на рисовых полях весенних газонов,Блестящих на солнце, стоят повсюдуПризраки (в доспехах)Снеговиков (без оных).<p>Сырее сыра, жеваной промокашки, носа…</p>Сырее сыра, жеваной промокашки, носа,Более серый, чем дым, свинец, крыса, вода —Снегопад, смыкающий шестерни и зубчатые колеса,Трамвай идущий, налипший на провода.Сидят пассажиры, падает снег, идут моторы,Краснеет надпись «ГК», мужик стоит на углу,Апельсиновое молчаливое пятно светофораТак и остается разбрызганным по стеклу,По каплям стекольным в шахматном их порядке,Или в беспорядке, или в порядке лото.Похоже, что все на свете играет в прятки,Да так давно, что и не ищет никто.Но как бы то ни было — каждый глядящийНа это со стороны или изнутри, устав слегонца,Не забывает заводить музыкальный ящик,Читай — шкатулку, чтобы все это двигалось без конца.<p>Когда бы тьма и мгла трубили невпопад…</p>Когда бы тьма и мгла трубили невпопад,Трубили невпопад, как Гоголь и Некрасов,Земле бы не лежать под снегом, как под мясом,Повсюду замерев, но вот они трубят.Их легкие теплы, в их раструбах темнее,Чем где бы то еще, и только снег летитПо долгой пустоте, как ноты, только злее,Как будто Мендельсон на Вагнера глядит.Как будто тот не стал удерживать зевоты(Опять про холокост, опять про вертолеты).И так он тридцать раз, наверное, зевает,В окно глядит, а там все видно изнутри,У ветра в животе пружины утихают,Спокойный снегопад на лифте поднимаетДеревья и дома, людей и фонари.<p>Сорок зверей у него внутри, сорок зверей…</p>Сорок зверей у него внутри, сорок зверей,Стоят, как пирамида из стопарей,Лежат, как листья, как дым, но пласты туманаНе попадают под это сравнение, как ни странно.Никто так низко не падает, как спортсмены и музыканты,Никого так рано не трогают трупные пятна,Над литераторами неподвижны даже табачные банты,Настолько неподвижны сами они, поскольку падать им, собственно,Ну, понятно.Ад — это вовсе не тьма, не тоска, не боль,Это объем, в котором медленный алкогольПеретекает до некой кромки, до «пóлно-пóлно»,До степени, когда трудным в середке становится слово «порно»,Самое то же, что для елочного шара коробка, вата,Движение, приколоченное к воздуху с помощью снегопада,За секунду до того воткнутая лопата. Ад — это некое пространство, полное неким светом,Где не движется ничего, и при этом все движется,И при этом…<p>Хулиганы уходят, а гражданин лежит…</p>Хулиганы уходят, а гражданин лежитПод фонарем с фонарем, и отсюда, на самом днеМожно копнуть и решить, что товарищ принадлежитАссоциативно гномам, чей колпак в стороне,Чья борода помята и чья киркаНадтреснута в двух местах, и подобный видНе молчит о том, что гном отвлекся слегкаИ с разбегу уебался об сталагмит.Что до человека, то он, средь снегов и льдин,Вестибулярный в себе не чувствуя аппарат,Несколько отстраненно смотрит, как перед нимЗвезды, как далекие электросварки, горят,А от того, что кровь натекает в глаз,Добрая половина звезд красна, как Марс.<p>С каждым снегопадом репетируются Помпеи</p>С каждым снегопадом репетируются Помпеи,После каждого снегопада репетируются раскопки,Наиболее примечательно, если ПомпеиИ раскопки происходят без остановки.Это чередование шевеления очень сильноСмахивает на взгляд сквозь жалюзи, на чтение между точек.Если существует порно для тех, кто любит стерильно,То это именно оно и есть, дружочек,Когда абсолютный холод заносит магний,Укрывается, сквозь обскуру смотрит, просит не шевелиться,И все и вся действительно замирает, как камни,И когда-нибудь магний никогда не загорится.<p>Пыль лежит на воздухе, как на дереве и стекле…</p>Пыль лежит на воздухе, как на дереве и стекле.Заходящего солнца долгие коридорыТак удачно лежат на этой кривой земле,Что все происходящее похоже на строительные леса католического собораБольше, чем сами строительные леса католического собораПохожи на строительные леса католического собора.И ни на что более, словом, весь этот мирТакое место, где только печаль и мука,Вроде как — певчий, певчий, зачем ты так поступил,Ты вырос и заложил приходского священника, сука.И теперь между оргáном и óрганом, óрганом и оргáном как бы диез,Механическое солнце, нежное, как Манту.Механическое солнце опускается в неподвижный лес,Неподвижный лес уходит в неподвижную темноту,Неподвижная темнота набирает весИ становится первой по тяжести в этом году.<p>Рыба, имеющая два профиля и не имеющая анфаса…</p>Рыба, имеющая два профиля и не имеющая анфаса,Находится под толстым льдом, толстым воздухом и толстой луной,Затерянная, словно среди какого-нибудь ГондурасаУсталый голос радиостанции номерной,А на самом деле — среди белизны, на краю которойЕдинственная напечатанная строка —Это очень далекая линия черной флоры,Да и та довольно-таки редка.Затерянная среди затерянного, в такой глубокой залупе,Куда проникает один бутылочный светИ все вокруг принадлежит финно-угорской группе,Откуда нет выхода, но, к счастью, и входа нет.<p>Девочка, девочка, город на колесах…</p>Девочка, девочка, город на колесахДвижется к твоему гробу сквозь снежный дым,Сквозь шерстяного снега кресты и розы,Ну и другие красоты, тыгдым-тыгдым,Не перемещением сближаемы, а словами,Но, поскольку движение — и слово, и существо,Как и ты сама, то пропасти между вамиТем шире, чем более от расстояния ничего,Тем их вообще не становится, чем ты ближе к центру,Спасибо ему за это, как никому.Твоя мама выбрасывает сигарету в окошко «Хендай Акценту»Своему,Затем резко перестраивается в соседний ряд,Так что приходится добавить радио, чтобы не было так слышно,Как сигналят и что говорят,Затем смотрит на тебя, как на некое чудо,Ты навсегда запоминаешь, что вы сидели в пробке, как на мели,Сухая вода падает ниоткудаИ растет из земли.<p>Главный редактор сомалийского журнала «Африка литературы»…</p>
