Читаем Дивная редкая пташка онлайн бесплатно

— Но отчего именно канал?

— Дешевле, больше и улучшит снабжение.

— О.

Князь Рольдран Влохский (если сократить его титулы и не вспоминать, что он ещё и фон Стюарт-и-Фиц-Гвельф) «просто заскочил» поговорить с доктором Энгельбертом Эстерхази насчёт Планируемого Канала, который соединит Истр и Дунай… на самом деле, планов на канал было несколько и каждый из них содержал несколько подпланов: должен ли он целиком проходить через Влоховы Топи («Ил», как их ласково называли… «Ролдри Ил» — иногда именовал себя князь)? Не лучше ли провести его правее или левее? Должен ли он не только проходить «через» них, но и отводить их водный переизбыток в оросительные системы? И всё это с одной стороны Так, но, с другой стороны — Этак…

— Что это за новая картина на стене, Энгли? — внезапно интересуется гость. Хозяин начинает объяснять. — А, — произносит гость, — одна из тех забавных французских безделиц, а? Всегда эти забавные безделицы… Британцам — спорт, французам — забавы… — Однако глаза гостя не отрываются от картины на стене. — Вот окаянная забавная картинка… все эти забавные маленькие пятнышки…

— Что ж, Ролдри, ты прав. Зоркие у тебя глаза.

Тут же: — Не засорял их лишним чтением, вот что. Уйма народу желает узнать про книги: «Там есть скабрёзности?». Некоторые хотят знать: «Там много правды?» Что хочу знать я, это лишь: «Там крупный шрифт?». Не стану рисковать испортить глаза и ходить с моноклем. Ты же знаешь, прежде всего я — охотник. — Он не упоминает тот факт, что хозяин иногда и сам носил монокль.

Эстерхази возвращается к вопросу о каналах: — Вот набросок планируемого водосборного бассейна… — Да, Лемкоч?

— Господин Грампкин! — объявляет дневной швейцар.

За этим следует довольно низенький и дородный мужчина, с румяным, сияющим и жизнерадостным лицом. Также следует и краткое разъяснение хозяину Лемкоча о надлежащем способе именовать профессора Иоганна Блампкинна, Императорского Геолога; также следует выражение лица швейцара, показывающее, что он, в любом случае, верный и покорный слуга Эстерхази, Доктора (Медицины, Юриспруденции, Музыки, Философии, Науки и Литературы) и во всех этих словах такой невежественный тип, как он (дневной швейцар), не разбирается никак; после чего отвешивает свой обычный короткий резкий поклон и удаляется. После него остаётся слабый запах грубого рома, грубого табака, грубого мужчины и грубого мыла… хотя и недостаточно грубого, чтобы оттереть всё прочее. Вдобавок, комната источает ароматы жёлтого воска, которым драили — натирали, можно сказать — мебель красного дерева; князя Влохского, который некоторые сравнивали (хотя, возможно и не в лицо) с затхлым волчьим мехом; самого Эстерхази (грушевое мыло и чуточку лавровишнёвой воды) и профессора Блампкинна (мужской одеколон Дженкинсона: более, чем чуточку). Плюс несколько габанских сигар, поставляемых испытанной фирмой Фрайбурга и Трайера[1], из Хеймаркета в Лондоне в такую даль, как Белла, столица Тройной Монархии Скифии-Паннонии-Трансбалкании (четвёртой по величине империи в Европе), но, в принципе, габанских. — Господа, позвольте вас представить — говорит Эстерхази, на всякий случай прибавив: — князь Влохский, профессор Блампкинн.

И добавляя ещё: — Сожалею, что мой слуга не разобрался в вашем имени, Ганн.

Блампкинн отмахивается: — Обозвав меня устаревшим наименованием мельчайшей монеты его родной провинции, он лишь напомнил мне о моей собственной истинной ценности…Ах. Планы канала. Надеюсь, что, когда начнутся раскопки, вы, несомненно, известите меня, если обнаружатся какие-нибудь интересные окаменелости. — Он не был уверен, что князь Влохский сможет распознать интересную окаменелость, даже если она треснет его под колено или укусит за зад, но Эстерхази с серьёзным видом кивает. Он понимал, как делаются подобные вещи. Приложить немного таланта к сообщению об открытии «любой из тех забавных эльфовских каменных штучек, какими раньше пользовались старые ведьмы» — раньше они пользовались ими при всём, от больного живота до чертовски хорошего поучения мужьям за блудливый вид: но теперь всё это вышло из моды — что, разумеется, должно будет привести к сообщениям о довольно интересных окаменелостях, неинтересных окаменелостях и неокаменелостях вовсе, представленных камнями по всей протяжённости Планируемого Канала… если этот канал когда-нибудь действительно построят…

— И, к слову об этом — вставляет Блампкинн и вытаскивает два больших листа в переплёте, достаточно большом, чтобы вместить том фолианта-слона[2], — Я принёс вам, доктор Берт, как и обещал, пробные оттиски новых фотоцинковых[3] перепечаток Археоптерикса, показывающих гораздо больше деталей, чем получалось прежде… взгляните…

Доктор Берт тут же вставил свой монокль и просмотрел листы, проговаривая вслух, что видит. Князь Влохский взглянул, взглянул ещё, перевёл взгляд на более интересную забавную французскую картинку… мужчина, женщина, вода, трава, дети, женщина, женщина[4]… всё составлено из множества крошечных крапинок, пятнышек… точек, если желаете… что легко заметить, если вы рядом или обладаете охотничьим зрением.

— Да, вот расположенные отдельно пальцы и когти, разделённые и несросшиеся метакарпалии[5], нептицеподобный хвостовидный придаток, все рёбра некрючковатые и тонкие, непохожие ни на птичьи, ни на рептильи, тонкий коракоид[6], позвонки пустотелые до самого крестца и очень длинный хвост…

Голос Эстерхази затихает до бормотания, профессор Блампкинн, возможно, подумав, что невежливо обходить вниманием другого гостя, говорит: — Это, видите ли, князь Влохский, знаменитый Археоптерикс, возрастом в сотни миллионов лет, которого падкая до сенсаций пресса предпочитает неверно описывать, как так называемое «уже-не-недостающее-звено» между рептилиями и птицами… обратите внимание на эти перья и острые зубы… ещё один, к сожалению, без головы… и этот…

Тут князь Влохский, как видно, не ярый поклонник палеонтологии, произносит: — Да. Видел такое.

— Ах… это было в Лондоне? или Берлине?

— Ни в одном из этих мест.

Блампкинн изумляется. Берёт себя в руки. Смотрит, сначала удивлённо, потом саркастично, потом вежливо. Эстерхази медленно поднимает глаза: — Что ты имел в виду, Ролдри, под «видел такое»? Что?….

Князь Влохский повторяет, со слабым акцентом, что видел такое. И он пучит глаза и пристально таращится, будто подчёркивая все значения глагола видеть.

— Что вы… Ах… «Видел такое», когда видел такое, где видел такое?

— На наших землях. Забыл когда. Что вы хотите сказать этим: «Уверен ли я»? Мне не нужен монокль, чтобы различать вещи. Почему это мне не быть уверенным? С чего бы?

Блампкинн и Эстерхази на миг одновременно заговорили. С чего бы? Да во всём мире было лишь два известных экземпляра Археоптерикса! Один в Лондоне, другой в Берлине — подумайте, что значил бы третий! Не только для науки, но и для Скифии-Паннонии-Трансбалкании и её престижа.

Влох поднялся на ноги, с чем-то, похожим на вздох; как видно, этот предмет не очень его заинтересовал… возможно, потому что его собственный род и престиж были несравнимо старше Триединой Монархии и её престижа. — Хорошо, значит, я поищу. Пора идти. Есть дела. Мой виноторговец. Мой оружейник. Мой каретник. Перекинуться в картишки в «Адской Бездне». Посмотреть, закончили ли менять обшивку моего личного вагона. Табачник… новые пороховые весы… как говорится, не могу ли я выполнить для вас какие-нибудь поручения? Хо-хо! Послушай, Энгли, будь я проклят, если знаю, чего ты хочешь от этой дивной редкой пташки, но вот что тебе скажу: обменяй её на ту забавную французскую картинку. — И он нахлобучил ободранную тюленью шапку[7] (чтобы его не поразило молнией) и накидку из шкуры зубра (тоже весьма ободранную, но теперь было трудновато достать зубра), взял дубовую трость, отвесил свой «поклон Ролдри»: ни слабый, ни глубокий и вышел на Малую Турецкую улицу, где его дожидалась собственная, можно сказать, карета. Некоторые провинциальные аристократы держали в Белле временное пристанище, в виде дома или квартиры. Князь Рольдран предпочитал держать конюшню и спать на чердаке. Не придираясь к ощущениям и запаху.

Несколько секунд тишины. Таково было присутствие князя, что его спешный уход оставил ощутимую полость.

Блампкинн: Как по-вашему, доктор Берт, князь вполне [запинка]…. надёжен?

Эстерхази [вынимая монокль]: В некоторых вещах — несомненно. Он, не задумываясь, с голыми руками бросится на бешеного волка, чтобы вас спасти. В других? Что ж… скажем так, окаменелости не совсем по его части. Посмотрим. Любые окаменелости в том направлении должны представлять интерес. Если те старые ведьмы хоть что-то оставили.

Императорский Геолог моргает: — Да… если они оставили что-то… Хотя, я полагаю… представьте, доктор, раньше они мололи кости динозавров и скармливали их, с хлебом и маслом, беременным женщинам!!

— Именно это они проделали с моей собственной дорогой матушкой. Ну, почему бы и нет? Кальций, знаете ли.

Императорский Геолог (Король-Император, Игнац Луи, назначив его на этот пост, выразил надежду на то, что он найдёт золото и ничего, кроме золота, пожал плечами и удалился инспектировать новые пехотные сапоги) — императорский Геолог моргает ещё раз. — Да, — отвечает он. — Что ж, почему бы и нет. Кальций… Я знаю.

Несколько лет назад свет увидела книга «Новв Сёл: На „Кэмелбеке“[8] от Бараньей Головы[9] до Сэнди Кейпа[10]» (Гласскок и Громторп, № 3, Минериз, 12 шиллингов), а Эстерхази перевёл её на современный готский, поскольку у неё имелись продолжения: «Вверх по реке Флай[11], на парусе и вёслах» и «В погоне за Паундмейкером[12], с приложением Общего Обзора Северо-Западных территорий» (имеется в издательстве Центбелесселя, возле Новомодельной Дороги, по два дуката за единицу или пять дукатов за три, с одиннадцатью полутоновыми иллюстрациями и бесплатной патриотической закладкой; заказывайте по каталогу). Из этих переводов выросла дружба. Ньютон Чарльз Эндерсон на самом деле не был «новосёлом», о нет; он был «парнем при деньгах»; и теперь взял отпуск в Университете Восточной Австралии[13] и надеялся ещё немного поисследовать в землях Тройной Монархии.

Тут имелось множество не очень хорошо исследованных (то есть, не очень хорошо исследованных всякими научными экспедициями; всё это было очень хорошо исследовано речными татарами, румынами и прочими не-ведущими-записей народами, которые ходили теми путями с незапамятных времён — и в прежние дни находили там янтарь и греческую керамику — это геты, которые могли быть или не быть близкой роднёй древних скифских готов) и довольно неинтересных водных путей, впадающих в Дельту Истра. И Новв Сёл Эндерсон хотел, чтобы Эстерхази отправился исследовать вместе с ним, на пироге. А Эстерхази очень хотел так и поступить. Там было несколько видов щурков, которых никто никогда толком не зарисовал, не говоря уж о фотографировании; конечно, в музеях имелись шкурки и несколько акварелей, давным-давно сделанных кем-то, чья личность была представлена просто как «От англичанки»[14]; до сих пор наполовину укутанная покровом сдержанности, она вернулась к родным северным туманам, оставив после себя лишь копии акварелей.

— Но, боюсь, наши расписания не совпадают. Мне действительно жаль.

Новв Сёл тоже сожалел: — А мне нужно вернуться к началу семестра.

— И мне, на собрание Комитета по Планируемому Каналу. Что ж… Мне известно, что ваши перемещения расписаны с такой же точностью, как у Филеаса Фогга, поэтому просто сообщите, когда вернётесь и я угощу вас недурным обедом, чтобы компенсировать ваши лишения. Один человек в деревне обещал мне отличную жирную курочку, да и трюфели должны быть тоже хороши, вот…

Новв Сёл испустил лай, задуманный, как смех, который равно пугал и помми[15], и абов. — Я не из ваших европейских гурманов, — заявил он. — Вырос на лепёшках и ру. Потом перешёл на баранину, тыкву и пудинг с жиром. Не раз едал какаду — мне сказали, что это клуша — «курица» по-вашему — и не видел никакой разницы. Но, конечно, буду рад съесть, чем вы меня угостите, без вопросов… А, и к слову сказать. Не стоит сильно, да и вообще рассчитывать на меня в распознавании и запоминании ваших щурков. Совсем не разбираюсь в орнитологии. Официально я — профессор политической экономии, но кто на самом деле — так это исследователь. Впрочем, буду рад дать вам набор моих заметок. — И на этом они распрощались.

Две вести. Деревенская курочка будет в наличии на следующий день. Также, увы, невестка фрау Оргац, экономки и кухарки, Занедужила Животом — не требуется ли ей медицинский совет?…или эльфовский камень?…нет: ей требуется уход золовки. Домохозяйство, при помощи младшей прислуги, могло некоторое время продержаться. «И Мальта, которую я самолично подобрала, будет очень хорошо стряпать для вас, пока я не вернусь, господин доктор». Мальта, думает господин доктор, вероятно, подобрана так, дабы воспрепятствовать тому, чтобы господин доктор посчитал её полностью подходящей заменой — пожалуй, она не блистала умом — но он просто говорит: — Завтра принесут особую курочку для обеда с иностранным гостем и она может выглядеть не совсем так, как те, что продаются здесь, на городском Птичьем Рынке; так что прошу вас иметь это в виду.

Мальта отвешивает несколько реверансов, но, слава Богу, не полных и отвечает: — Ангелы Господни, милярд, что мне ни велите состряпать, я это отлично состряпаю, ведь Хозяйка-то, она мне написала советы на взаправду большом добром куске картона. — Мальта умеет читать и у неё имеется рецепт? Ну, надо же. Понадеемся на лучшее. Может, Новв Сёл не станет возражать или вообще не заметит, если обед недотянет до эталона, но, в конце концов, Эстерхази тоже придётся его есть.

В любом случае.