Читаем Дитя Нептуна онлайн бесплатно
Нельзя не признать, что межпланетная связь всё еще находится в зачаточном состоянии; тем не менее, в этой области уже достигнуты поразительные успехи. Начавшись со скромных опытов Герца в 1887 году, прогресс шел не всегда ровно, но непрерывно. Сотни блестящих умов посвятили этой работе всю свою жизнь. На этом долгом пути было немало эпизодов, полных подлинного человеческого драматизма. Об одном из них и пойдет речь в этом повествовании.
История любого великого достижения отмечена вехами — знаменательными этапами, каждый из которых связан с именем гения. За Герцем последовал Маркони, примерно в 1896 году воплотивший существующие теоретические знания на практике, создав вполне работоспособный беспроволочный телеграф. Его сменил де Форест[1], разработавший около 1900 года трехэлектродную вакуумную лампу, сделав беспроводную телефонию коммерчески оправданной. Затем на протяжении полувека не происходило ничего из ряда вон выходящего; усилия ученых были сосредоточены главным образом на увеличении мощности передатчиков и расширении диапазона радиоволн.
Лишь в 1967 году Такач в Будапеште экспериментально подтвердил предположение ученых о том, что радиоволны, будучи электромагнитными волнами той же природы, что и свет, могут отражаться и преломляться. До Такача у нас не было подходящих материалов для отражения и преломления радиоволн. Используя гигантские кристаллы алюминия, выращенные в Канзасском университете Х. К. Ф. Смитом, и придав им нужную форму, Такач сумел сфокусировать радиоволны с такой же точностью, с какой лучи кинопроектора фокусируются на экране.
С помощью своей четырехмильной проекционной системы он сфокусировал радиоволны такой интенсивности, что их можно было принять на Марсе. Два года спустя были зафиксированы сигналы с Марса, Венеры, а также со стороны Сатурна и Юпитера. Вот как стремительно развивались события.
Вскоре было неопровержимо доказано, что эти сигналы представляют собой попытки разумных существ связаться с нами. Однако к тому времени, когда удалось хотя бы приблизительно понять их смысл, в живых не осталось никого, кто застал бы открытие Такача. Лишь в 2099 году молодая воспитательница детского сада из Корпус-Кристи, штат Техас, мисс Женева Холлингсворт, опубликовала в журнале The Scientific Monthly статью, в которой содержался ключ к пониманию посланий, принимаемых земными приборами в течение ста тридцати лет. Представления о числе, размере, ритме, геометрии, положении в Солнечной системе и периодах обращения настолько просты и настолько хорошо изучены, что поражает сам факт: на их осмысление потребовалось более века.
Хотя основная концепция была проста, разработка действующей системы связи оказалось делом чудовищно сложным и кропотливым. Малютки мисс Холлингсворт давно не было в живых, когда межпланетный код наконец обрел завершенную форму. Если бы она могла увидеть, какие пугающие масштабы приняла её скромная идея, воплощенная на практике, она бы содрогнулась от ужаса.
Однако к началу 2300 года уже велся вполне уверенный обмен сообщениями с Марсом, Венерой, четырьмя лунами Юпитера и одной из лун Сатурна. Лишь с Нептуном была связана одна загадка. Астрономы признавали: физические условия на небесных телах, от которых поступали внятные послания, вполне допускали существование разумной жизни. Но живые существа на Нептуне! Это казалось немыслимым. Эта мрачная и далекая планета была слишком холодной и темной. И всё же оттуда шли сигналы. Являлись ли они посланиями разумных существ — или нет? Никто не знал. Во всяком случае, до сих пор никто не сумел их расшифровать. В приемниках слышались лишь шумы. Но эти шумы были слишком единообразны, слишком настойчивы и ритмичны, чтобы списать их на случайность или не связанные с проявлениями жизни природные явления. Они требовали объяснения — того или иного рода.
Затем, в 2345 году, состоялось первое успешное межпланетное путешествие. За тридцать пять лет до этого отважный исследователь по фамилии Бьеркен отправился к Луне на трансгеодезическом катере, но с тех пор о нём никто ничего не слышал. Поэтому сейчас взоры всего мира с жадным любопытством обратились в сторону Рекса Далтона, физика из Кентукки, 7 января стартовавшего к Венере. Радиостанции, ещё мгновение назад наперебой передававшие последние сообщения о приготовлениях к старту, внезапно разнесли сенсационную новость: в опасном путешествии Далтона будет сопровождать Майрон Колби, знаменитый английский астроном.
Экспедиция Далтона и Колби стало событием, оставившим глубокий след не только в летописях астрономии и физико-математических наук, но и в истории биологии, ибо оно доказало ошибочность прежнего человеческого представления, согласно которому эволюция, развиваясь на двух разных мирах, неизбежно должна идти параллельными путями.
«Пионер» — так называлось космическое судно Далтона — опустился в насыщенную водным парами атмосферу Венеры. Изумлённые пассажиры сквозь прозрачные стенки корабля увидели странное зрелище: под бледными ветвями гигантских, волокнистых, похожих на пальмы растений лежали тысячи огромных червей!
У них были большие головы с выступами, вероятно, служившими им органами чувств. Если совокупность органов чувств образует лицо, то лица этих существ были жуткими и отталкивающими. Они двигались с поразительной живостью — непрерывно дёргались, извивались, стремительно метались взад и вперёд, переплетаясь друг с другом и проскальзывая между соседями. Казалось, они были заняты какой-то чрезвычайно важной деятельностью: многие манипулировали блоками, палками и какими-то предметами, лежавшими возле них. Земляне содрогнулись от отвращения при виде этой склизкой массы.
Через несколько минут корпус их корабля нагрелся так сильно, что ради собственного спасения им пришлось включить холодильную установку, предусмотрительно захваченную именно на такой случай. Подняв корабль выше, они некоторое время кружили над поверхностью, высматривая города, разумных существ, хоть какие-нибудь признаки цивилизации, но, не найдя ничего, кроме склизких тварей, снова опустились на поверхность. Поблизости от них копошилось ещё одно скопление необычайно деятельных червей. Внезапно в их рации прозвучало сообщение, переданное межпланетным кодом:
— Эй! Вы — разумные существа в хрустальной сфере, что свалилась с неба?
Далтон ответил кодированным сообщением:
— Мы — люди с планеты Земля. Где нам вас найти?
Оба мужчины в немом изумлении замерли, когда рация отозвалась:
— Вы уже среди нас, вы смотрите на нас. Выходите. Мы хотим рассмотреть вас поближе и понять, так ли вы цивилизованны, как мы.
Ученые в замешательстве переглянулись.
- Сначала лучше проверить атмосферу, — предложил Далтон.
К этому они подготовились заранее. Между двойными дверями шлюза располагался отсек, куда во время космического полета складывались все накопившиеся отходы. Сначала открывалась внутренняя дверь, мусор помещали в камеру, и дверь задраивали. Затем с помощью электроприводов открывался наружный люк, мусор выбрасывался наружу, и люк снова закрывался. Это всегда приводило к снижению давления, которое восстанавливалось за счет подачи сжатого кислорода и азота из баллонов.
Так же в их распоряжении были самопишущие термометры, барометры, гигрометры и бюретки для автоматического забора проб наружного воздуха, который можно было проанализировать за считанные минуты. Результаты тестов показали, что атмосфера напоминает земную, за исключением избытка углекислого газа и кислорода; температура составляла 60 градусов Цельсия, давление — 790 миллиметров ртутного столба, а влажность — 50 процентов.
— Мы не можем выйти, — сообщил по рации Рекс Дальтон. — Наши тела не выдержат условий вашей атмосферы.
Им пришлось найти благовидный предлог, чтобы остаться внутри.
Это были первые ученые, вернувшиеся живыми из межпланетного путешествия. Их полет, возможно, не во всем удовлетворил бы любителей приключенческих романов или охотников за сенсациями, но его научная значимость была поистине эпохальной. Он стал неопровержимым доказательством того, что разумные существа могут существовать в условиях, отличных от наших, и в облике, бесконечно далеком от того, который мы привыкли называть человеческим.
Профессор Маклин, несмотря на свои девяносто два года и то, что он был прикован к постели, по-прежнему сохранял ясность ума. В последнее время его смерть ожидалась со дня на день, так как он был настолько слаб, что с трудом мог говорить. Каждое утро к нему в палату приходил Патрик Корриган, его друг и преемник в университете.
— Корриган, — сказал старик, и молодой человек наклонился к нему, чтобы расслышать едва различимые слова, — сегодня великий день для меня. Люди приписывают мне немалые заслуги в становлении межпланетной связи. Я был бы готов умереть хоть сейчас, если бы не эта тайна Нептуна. Из-за неё я чувствую себя неудачником. Но теперь, когда эти молодые люди вернулись с Венеры, я воспрянул духом. Когда‑нибудь тайна Нептуна будет раскрыта.
На мгновение голос старика устало затих, но потом он заговорил снова:
— Эта история с Нептуном сбивает с толку. Эти низкие, ритмичные звуки, регистрируемые нашими приборами, должны что-то значить. В них есть периодичность, некий намек на математическую закономерность. Я мог бы умереть спокойно, если бы знал, что они означают.
Корриган уважительно помолчал, слегка озадаченный. У него была собственная догадка относительно нептунианской тайны, но он колебался, боясь высказать её из-за нелепого суеверного страха: а вдруг именно это станет причиной смерти профессора Маклина? Наконец он заговорил:
— Вы следили за радиосообщениями о путешествии Далтона и Колби? Вчера они приземлились близ Феникса. Я всё это время размышлял над их отчётами. Вы помните, что они говорили о стремительности червелюдей? Разве это не напоминает вам о той невыносимой скорости, с которой приходят венерианские сообщения? Только эксперты способны в них хоть что-то разобрать. Марсиане, например, медлительнее нас; их код принимается без особого труда. А теперь, предположим…
Старик вдруг с усилием сел, на лице Корригана мелькнул испуг, но он осторожно продолжил:
— Так вот, предположим, что сообщения с Нептуна передаются настолько медленно, что мы их не улавливаем. Из-за их замедленности мы не можем перевести их в звуки!
Корриган осекся. Профессор Маклин лежал бледный и неподвижный; казалось, жизнь покинула его. Корриган замер в оцепенении. Но вот профессор поднял белую руку, и на его лице заиграла слабая улыбка.
— Верно! — прошептал он. — Эта мысль едва не прикончила меня. Теперь идите и проверьте это опытным путем. Я буду ждать вестей с Нептуна.
Для такого человека, как Корриган, экспериментальное подтверждение идеи было делом простым и понятным. Принцип электромагнитной записи радиоимпульсов на стальную ленту был уже хорошо известен. Приняв в качестве гипотезы, что щелчки, доносящиеся с Нептуна, — это отдельные волновые импульсы, он с помощью нехитрого расчета определил, с какой скоростью их нужно записывать, чтобы при воспроизведении они превратились в звук. Он собрал необходимую часть аппаратуры и настроил её на постоянную фиксацию нептунианских импульсов.
Тем временем он приспособил обычный американский диктофон для воспроизведения звуков со стальной ленты. Когда накопилось записей за три дня, Корриган был готов впервые испытать устройство. Он вкатил аппарат в больничную палату профессора Маклина. Престарелый ученый выглядел так, словно его часы были сочтены. Корриган хотел, чтобы тот собственными ушами услышал всё, что может поведать прибор. С бешено колотящимся сердцем он заправил ленту в диктофон и прогрел радиолампы.
— …ученые других планет…
Вот что отчетливо произнес прибор. Это был результат семидесяти двух часов терпеливой записи нептунианских посланий. Примерно по слову в день. Корриган с тревогой взглянул на кровать.
— Я еще держусь, — улыбнулся профессор Маклин. — Я обязан дожить до того момента, когда мы услышим первое полное послание с Нептуна.
Ни один юноша, с нетерпением ждущий Рождества, не испытывал такого мучительного нетерпения из‑за неторопливого хода времени, как Корриган в течение тех шести недель, что он отвёл на запись первого сообщения с Нептуна. Он пытался с головой уйти в другую работу, но всё было тщетно. Он не мог надолго отойти от записывающего устройства и постоянно крутился рядом с ним — от этого время тянулось ещё медленнее. Наконец, в один знаменательный день аппарат снова вкатили в комнату профессора Маклина, и Корриган дрожащими пальцами заправил стальную ленту. Они замерли, внимая голосу, заговорившем на уже знакомом межпланетном коде:
— Эльзар, физик с планеты Нептун, приветствует ученых с других планет. Мы слышим Землю, Марс и Сатурн VIII. Остальные планеты слишком быстры для нас. Вот уже десять наших лет мы посылаем сообщения. Ответьте, если слышите нас. Эльзар, физик с планеты Нептун, приветствует ученых с других планет. Мы слышим Землю, Марс и Сатурн VIII. Мы…
По всей видимости, начался повтор сообщения. Корриган перевел взгляд на профессора Маклина, желая увидеть, как долгожданная весть подействовала на старика. Улыбка мира и удовлетворения покоилась на его истощенном лице. Неукротимый дух профессора Маклина ждал ровно столько, сколько требовалось, чтобы услышать голос таинственного Нептуна; затем он отлетел в те края, где дела нептунианские значат мало или вовсе не значат ничего.
Означает ли это, что в душе Корригана ученый взял верх над другом, когда Корриган сначала отправил ответ Эльзару с Нептуна, а уже потом занялся организацией похорон профессора Маклина? Не обязательно. Пока проходили похороны этого знаменитого человека — под объективами камер и микрофонами, транслировавшими церемонию на всю Землю, — редкие щелчки с Нептуна вновь записывались на стальную ленту. Прошло более шести месяцев, прежде чем из диктофона прозвучало следующее сообщение:
