Читаем Дитя чудовища онлайн бесплатно

— Ну вы даёте, ребятки! Неужели настолько невтерпёж послушать? Нет, мы, конечно, всё про него знаем, но вы же не думаете, что попросите, рассядетесь, разинув рты, будто цыплята жареные, а я возьму да и соглашусь? Он для нас особенный, ясно вам? Даже не особенный, а исключительный! Настолько он не похож на остальных. С какой это стати я буду делиться драгоценными воспоминаниями с невесть откуда взявшимися сопляками? Проваливайте! Ну?! Я ж сказал: проваливайте!

— Что ты важничаешь, Татара? Рассказал бы, делов-то. Он ведь особенный не только для нас, но и для них. Сейчас это имя гремит даже в глуши. Они так хотят послушать про него, что пришли в нашу лачугу издалека, ведь только мы с тобой знаем историю во всех деталях.

— Так-то оно так, но…

— Спасибо, что заглянули. Ну же, не стесняйтесь, располагайтесь!

— Эй, Хякусюбо?

— Кстати, вы холодный чай пьёте?

— А?

— Да? Вот и славно… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Верно? Ну что, Татара, расскажем о нём молодёжи?

— Ты серьёзно?!

— Не переживайте: Татара, конечно, постоянно грубит, но на самом деле ему и самому не терпится в очередной раз поведать кому-нибудь эту историю. Именно потому к нам так часто захаживают гости. А вот и чай. Осторожно, горячий! Передавайте тем, кто сзади.

— Эй, вы чего?! Стоя пить собрались? Ладно, так уж и быть…

— Хе-хе-хе.

— Места мало, поэтому садитесь в кружок. Эхма… Уговорили, сделаем вам одолжение и расскажем о нём, так что прочищайте уши да слушайте внимательно… И налей-ка мне тоже чаю, Хякусюбо.

— Конечно.

— Давным-давно… Хотя отчего ж давно? Будто вчера было… — начал Татара.

— В мире есть много городов, где обитают монстры, но таких оживлённых, как наш Дзютэн, больше не сыскать. Долгое время ржавая от обилия железа река вымывала в земле долину, и сейчас в ней живёт примерно сто три тысячи монстров, — подхватил Хякусюбо.

В один прекрасный день святой отец, долгое время управлявший городом, вдруг объявил, что собирается отойти от дел и переродиться в бога.

— Недаром говорят, что богов — мириады. Да вы и сами знаете: в нашем мире их множество. Боги благословляют жизнь и смерть не только монстров, но и вообще всего сущего: неба, морей, облаков, гор, животных, растений, даже распоследнего цветочка на обочине! Они настолько велики, что даже на этих уродливых людей и то смотрят с милосердием. И каждый из богов когда-то был монстром, как мы, но переродился и взял на себя новые обязательства. Иначе говоря, монстры находятся как раз посерёдке между богами и всем прочим, что только есть в этом мире. Однако далеко не каждый монстр перерождается богом. Оно и понятно: вы можете хоть горы свернуть, но богами после этого не станете, так ведь? Только самым добродетельным суждено сделать небесную карьеру и переродиться.

— Святого отца звали Угэцу. Он был белоснежным зайцем с длинными тонкими усами, добродушным характером и никогда не сходившей с лица улыбкой. А ещё его считали самым искусным воином, который только жил в Дзютэне с самого основания города. Он сетовал, что уже слишком стар для такой работы.

«Я пока думаю, в какого бога превращусь, а вы готовьтесь и выдвигайте кандидатов на пост святого отца», — сказал он однажды.

— И поставил тем самым весь город на уши. Как народ трясло от известия о его уходе — не передать! Многие, конечно, горевали, однако никто и словом не обмолвился, что не рад возведению святого отца в ранг бога.

«Но что же дальше? — думали мы. — Кто придёт на смену святому отцу? Кто достоин стать наследником Угэцу?»

— Условий будущему наследнику выдвинули три: сила, достоинство, характер. В понимании нашего общества, каждый монстр — воин на службе богов, а всякий воин, как гласит традиция, обязан быть превосходным бойцом. Именно поэтому сила — самое важное качество для будущего святого отца. Да, встретить разодетого на манер самурая монстра, разгуливающего по городским улицам с оружием в руках, нетрудно, но в Дзютэне снискать уважение одной лишь физической силой невозможно. Куда больше мы ценим силу истинную — чистое сознание, подкреплённое отвагой, лидерскими качествами и всеобщим уважением. Ценим достоинство. Здесь и пояснять не нужно: разумеется, тот, кто будет олицетворять всех жителей Дзютэна, обязан выглядеть представительно и достойно. Наконец, характер. Опять-таки всё очевидно: глава города должен обладать уравновешенной психикой. Итак, кто же из сотни тысяч монстров подошёл по всем критериям?

— Первым вызвался кабан по имени Иодзэн, хладнокровный и рассудительный. Он был доблестным достопочтенным мужем и воспитывал множество учеников. К тому же являлся действующим членом совета старейшин и главой «Дзютэнского дозорного» — школы боевых искусств. Отец двух сыновей, Итирохико и Дзиромару. Условия словно под него были писаны. Все уже шептались, что Иодзэну суждено стать следующим святым отцом.

— Но был ещё один выдающийся монстр, звали его Куматэцу. Может, он и выглядел как мохнатый медведь, но проворством не уступал обезьяне и всюду размахивал любимым мечом. Прирождённый воин, по силе он превосходил даже Иодзэна.

— Вот только не всё с ним было так просто… Каждый знал о его силе, а ещё о грубости, высокомерии, своенравии и надменности. Поэтому у Куматэцу не было ни единого ученика.

— И тем более детей…

— И вот тогда снаружи, то есть из мира людей, пришёл он.

— Кто-нибудь из вас бывал там? Скорее всего, нет. Пусть наши миры отделены друг от друга, пусть различаются, но в чём-то они схожи, с этим не поспоришь. Люди придумали массу поразительных вещей, но многое из того, что лежит в основе их достижений — порядки, технологии, образ жизни, — в своё время передали им монстры. Например, некоторые мысли и суждения, которыми люди описывают богов, перекочевали к ним прямо из нашей истории и свода знаний. Но есть и обратные примеры: какие-то вещи, которыми мы практически не пользуемся, эволюционировали в человеческом мире. Например, письменность. У нас ценится мысль, а «буква» презирается и отторгается, верно? Да вы и сами об этом знаете, недаром мы цитируем слова древнего мудреца: «Мёртвой букве никогда не заключить в себя живой мысли. Уж лучше рисовать картины, чем буквы». Однако попади в мир людей — и что ты увидишь? Буквы, буквы, буквы… Они лезут изо всех щелей! Как глянешь на улицы, где буквы всё заполонили, бросает в дрожь! Иногда даже кажется, что человечество угодило к буквам в рабство.

— В этом смысле мы с людьми живём в совершенно разных мирах. И вот потому…

— Да…

— В общем, когда начинаешь рассказывать эту историю, тут же всплывает множество человеческих особенностей, которые мы своими словами и не выразим. Не годимся мы для этого.

— А потому…

— …всё остальное расскажем от его имени.

— Мы станем с ним одним целым и будем говорить как он.

— Что? Не похожи на него? У него морда не старая и не обезьянья? А ну, молчать!

— Ха-ха-ха. Придётся вам и мой морщинистый пятачок потерпеть. Но не страшно: вы будете слушать нас при свече и сами не заметите, как вместо уродливых физиономий начнёте видеть его доблестное лицо. Что ж, вы готовы? Тогда начинаем…

Летом того года, когда мне исполнилось девять, я остался совершенно один.

До ужаса влажная погода накрыла вечернюю Сибую[1] жарким маревом. Ослепительно вспыхивали картинки на огромном экране здания QFRONT, уши закладывало от музыки, орущей из грузовиков. Загорался зелёный, и на пешеходный переход высыпа́ли толпы людей. Все как один: одеты с иголочки, смеются и с весёлым топотом куда-то спешат.

Я стоял в самом центре перекрёстка, в растянутой футболке, лохматый, потный и грязный. Несколько дней толком не евший и оттого совсем худой. В руках держал пакет из супермаркета.

Я вглядывался в лица прохожих — счастливые, беззаботные, такие благополучные…

А я… Я был неприкаянным ребёнком, выброшенным на обочину этого мира.

По другую сторону людского потока двое крепких полицейских вели в отделение, что рядом со станцией, двух молодых девушек, заломив им руки за спину.

— Пошевеливайтесь!

— Не трогайте меня!

— Из дома, небось, сбежали.

— Неправда!

— Будто мы не видим, вы же врёте!

Я слился с толпой, чтобы не попасться им на глаза, и успел пройти через ворота Центральной улицы ещё до того, как на светофоре загорелся красный. Многочисленные купольные камеры с высоты взирали на широкую улицу, выискивая подозрительных личностей. Удостоив каждый объектив взглядом, я скрылся там, где меня не могли видеть.

Оживлённый проспект сменился безлюдным переулком, дорогу озарял лишь холодный свет торговых автоматов. Исписанный граффити склад, трубы, кондиционеры, разбросанные картонные коробки, уличная пепельница, полная окурков. Именно сюда выходят работники магазинов, когда устают зазывать к себе народ. Но сейчас здесь никого: торговля идёт полным ходом, им не до перерывов.

Я прижался спиной к двери склада и опустился на корточки. Достал из пакета хлеб, оторвал кусок и закинул в рот. Хлеб валялся в пакете уже несколько дней, засох и громко хрустел на зубах. Другой еды не было. Всё моё состояние — несколько десятитысячных купюр[2] и пара монет в карманах шорт. Я медленно доедал хлеб и пересчитывал оставшиеся деньги. И тогда…

— Кю…

Я услышал тихий дрожащий писк и поднял голову, но перед собой на асфальте увидел лишь пустую алюминиевую банку, которая, похоже, не поместилась в урну.

— Что это значит?..

— Кю.

Из-за банки появились два крохотных глаза.

Крыса? Нет, кто-то совсем маленький. На меня смотрел непонятный зверёк с длинной белой шерстью. Вернее… смотрел он не на меня, а на тот чёрствый хлеб, что я ел.

— Ладно, сейчас.

Я отломил от сухаря кусочек и на ладони протянул зверьку. Тот боязливо поёжился, но из-за банки выходить не стал. Тогда я положил хлеб на землю и убрал руку.

— На, ешь, — сказал я, но малыш ещё долго поглядывал то на меня, то на пищу.

Наконец он выбрался из укрытия и вцепился в угощение. Я услышал, как хлеб захрустел на маленьких зубках.

— Ты тоже откуда-то сбежал? — спросил я, не рассчитывая услышать ответ.

Белый комочек взглянул на меня глазками-бусинками и моргнул.

Я был совершенно один…

В дом, где жили мы с мамой, пришли незнакомые люди.

Они быстро рассовали всё, что у нас было, в картонные коробки. Башни из замотанных скотчем кубов росли на глазах. Из комнаты вынесли всё: мамину одежду, её туфли и даже кровать.

— Нам пора, Рэн, — сказал мой дядя, приподнимая манжету, чтобы взглянуть на часы.

Это он с одобрения всех наших родственников привёл сюда грузчиков. Я не отвечал и продолжал сидеть в углу комнаты под окном, обхватив руками колени.

— Простите, а это куда? — обратился к дяде рабочий.

— Оставьте, это я сам отнесу, — отозвался тот.

Я поднял голову. На кухонном столе источала тонкую струйку дыма палочка благовоний, воткнутая в курильницу. Рядом стояла маленькая урна с прахом и рамка с фотографией такого живого маминого лица.

Я смотрел на него, не отрывая взгляд.

— Рэн… Я понимаю, ты потрясён тем, что мамы вдруг не стало, но авария уже произошла, и с этим ничего не поделать. Мы как представители главного семейства династии возьмём тебя под опеку, хорошо? — сказал мне дядя.

— Ты единственный мальчик в роду, наш драгоценный наследник, и будешь расти, ни в чём себе не отказывая, — отозвалась тётя.

Её «ни в чём себе не отказывая» заставило меня задуматься. Мне доводилось слышать, что наши родственники — богатые люди, владеющие недвижимостью в самом центре города. Но в то же время мы почти никогда с ними не общались…

Я скользнул взглядом по фотографии, выпавшей из семейного альбома. На ней были мы втроём — я, мама и папа, ещё в те времена, когда ютились в маленькой квартирке. Как же я тогда был счастлив… Конечно, потому, что был совсем малышом, но главное — потому, что мы жили втроём. Кто бы мог подумать, что всё закончится вот так?..

— Рэн! Скажи хоть, что слышал меня! — раздался громкий дядин голос.

Я хорошо помню день, когда он разговаривал так же громко. Однажды дядя объявился в нашей квартире в сопровождении адвокатов и заставил папу и маму развестись. Наверное, это было как-то связано с тем, что я «единственный мальчик в роду, драгоценный наследник». После того случая мама рыдала целую вечность. Вот такие они люди: говорят громкими голосами, когда хотят добиться своего…

Но куда больше я злился не на дальних родственников, а на папу. Почему он видел мамины слёзы, но ничегошеньки не сделал?! Почему поступил так, как ему приказали?..

Я решил спросить об этом у дяди:

— Почему папа не пришёл?

— Забудь о нём уже.

— Почему? Он ведь мой папа!

— Ты же знаешь: твоя мать с ним развелась. Даже суд признал нас твоими опекунами. Он тебе чужой человек, — сказала тётя.

— Тогда я буду жить один!

— О чём ты? Ребёнок в одиночку ни за что не выживет, — дядя хмыкнул.

Я пытался просверлить взглядом его нос.

— Я смогу прожить один. А когда стану сильным, за всё с вами поквитаюсь!

— Да что ты несёшь, Рэн? Ты…

— Ненавижу! И вас, и отца — всех ненавижу!!! — крикнул я напоследок и выскочил из дома.

На Сибую вновь опускалась ночь.

Я пытался найти пристанище, пока совсем не стемнело. Какое-нибудь безлюдное место, где я мог бы дождаться утра под крышей. Но сегодня мне решительно не везло: всё оказалось занято такими же бедолагами, как я, или компаниями гуляк. Где-то и вовсе велись строительные работы. Я шёл так долго, что ноги начали заплетаться.

По пути я встречал родителей, прижимающих к себе детей. При виде этой картины в груди у меня что-то свербело. Всякий раз, когда я натыкался на лица детей — такие счастливые, такие беззаботные и благополучные, — в подсознании звучало: «Ненавижу!» Что-то неведомое бушевало внутри: «Ненавижу! Ненавижу!»

И это что-то рвалось на свободу, настойчиво барабанило в дверь, грозилось выбить её силой. Но я терпел и держался. Однако чем дольше я противостоял, тем упорнее оно стучало: «Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу…»

И тут стало ясно: я проклинал! Проклинал своих мерзких родственников. Проклинал отца, который не пришёл на помощь. Проклинал всех счастливых, беззаботных, благополучных людей вокруг.

«Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу…»

Проклятие вертелось в груди и пробиралось всё выше. Терпеть его было невыносимо. Оно разорвало бы меня в клочья, не дай я ему выход. Поэтому в следующий миг оно с устрашающей силой вылетело на свободу.

— Ненавижу!!! — заорал я изо всех сил.

Взрослые вокруг замерли. Их недоуменные взгляды сошлись на мне. Я не выдержал и повернулся спиной. Кто-то подошёл и участливо протянул руку, но я отмахнулся и побежал прочь, оставляя позади то, что вырвалось из груди.

Надо мной простучали колёса очередного поезда. Я сидел на парковке под мостом, между двумя брошенными велосипедами, уткнувшись лбом в скрещённые руки. Видимо, сегодня придётся ночевать здесь. Я так устал, что и головы поднять не мог.

Из кармана высунулся Тико — тот самый малыш, с которым я познакомился в переулке рядом с Центральной улицей. Он был совсем малюткой и тикал, словно секундная стрелка, поэтому я назвал его Тико[3].

Зверёныш потёрся о мой лоб и запищал, будто утешая:

— Кю. Кю.