Читаем Дисперсия онлайн бесплатно

Когда Элис направилась в долину, где располагался Митон, утро уже было на исходе. Воздух был неподвижен, погода – ясной, а тишину – если не считать звука ее собственных шагов и грохота перекатывающей гальки – нарушало лишь жужжание стрекоз и раздававшееся время от времени пение птиц. Раскинувшиеся перед ней мощеные улицы и дворы зданий с шиферной кровлей казались совершенно пустыми, а разделявшие их сады – лишенными всякой растительности, за исключением россыпи сорняков.

Подойдя ближе, она изменила свое мнение насчет сорняков: все же они больше походили на окультуренные растения, а значит, их семена, скорее всего, принесло ветром из Ритера. Оказавшись у края ближайшего сада, Элис присела на корточки, чтобы осмотреть невольных посланников из ее родного города. Рано или поздно владельцы сада их бы все равно заметили и выкорчевали, если, конечно, те не росли бок о бок со своими митонскими собратьями. Так или иначе, самим растениям удалось договориться о распределении корневого пространства посредством взаимно-осязаемой почвы.

Она отвернулась от сада как раз вовремя, чтобы заметить следы пыли, вздымающейся над брусчаткой позади нее. Встревоживший ее звук – и без того приглушенный, – уже потерял слышимость, но когда Элис наклонилась и приложила ухо к земле, до нее донесся слабый звук удаляющихся шагов.

Элис с осторожностью направилась к центру города. Представляя ритеровские толпы таким утром, ей тяжело было отделаться от мысли о том, как, должно быть, печально оказаться посреди столь же возбужденной толпы, совершенно не замечавшей ее саму. Страх попасть в давку или оказаться затоптанной был попросту абсурдным, но в мысли о прохождении сквозь вереницу чужих тел приятного было немногим больше. Задушить ее митонская плоть не могла – по крайней мере, до поры до времени; составляющая воздуха, нужная Элис для дыхания, просто прошла бы сквозь тела всех местных, невольно оказавшихся в том же пространстве, что и ее трахея.  Однако инстинктивное желание развернуть и убежать имело в себе и рациональное зерно; если бы ее прародители забрели на территорию незримых, неосязаемых чужаков, не зная, в какой именно момент локоть, случайно проткнувший им грудину, может обернуться смертельной раной, покинуть это место было бы верхом благоразумия.

Время от времени наблюдая за Митоном с холмов, Элис за три месяца убедила себя в том, что оба соседних города по-прежнему подчинялись циклу, сохранявшемуся на протяжении нескольких веков. Ослабление контакта между поселениями не должно было на это повлиять; просто теперь в ее распоряжении было меньше свидетелей, которые могли бы подтвердить прежний порядок вещей. Но не имея возможности избавиться от затянувшегося чувства инстинктивного сомнения, ей стоило, по крайней мере, сосредоточиться на настоящих рисках: грязный след на видном месте; необъяснимый стук по булыжникам мостовой. Избежать этого было вполне в ее власти, ведь оказавшиеся поблизости люди не толкали ее против воли в грязь на дороге и не сбивали по собственной беспечности с ног. Если Элис будет идти тихо и осторожно, не делая вид, будто улица принадлежит ей одной и не слишком отвлекаясь на мысли о перемешанных внутренностях, то наверняка останется незамеченной.

Когда ей на глаза попались клубы пыли, Элис обрадованно направилась в самую гущу. Чем сильнее земля, по которой шла она сама, сотрясалась жителями Митона, тем выше шанс, что ее собственный след останется незамеченным.

Углубившись в толпу, она заметила горстку каменных монет, болтавшихся перед ней на уровне бедра. Она развернулась, желая убедиться, что на пути не было других прохожих с наличностью, однако за свои ежедневные покупки большинство местных, по-видимому, расплачивалось как-то иначе. Элис снова повернулась вперед и замерла на месте; она только что почувствовала в своей обуви небольшой камешек. Как ей теперь быть? Увидев, как его вытряхивают, любой прохожий бы наверняка догадался, что перед ним незваный гость – но если Элис просто пойдет дальше, ничего предприняв, камень, утяжеленный ее собственным весом, может попасть кому-нибудь на ногу. Именно это – почти слово в слово – произошло в одном из прочитанных ею детских рассказов, где все, кому отдавили пальцы, поначалу принялись обвинять друг друга, хотя история в итоге закончилась весело, а виновник понес заслуженное наказание. Впрочем, ждать столь сказочного финала от реальной жизни было бы неразумно.

Присев на корточки, Элис сняла обувь и, запустив внутрь руку, нащупала камень кончиками пальцев. Она уже собиралась продвинуть туфлю вперед, одновременно перемещая камешек вдоль стельки, тем самым не давая ему двигаться относительно дороги, но затем кто-то, должно быть, прошел прямо сквозь нее, и камень срикошетил в сторону каблука. Она быстро отодвинула его в сторону и надела туфлю, постаравшись не рассмеяться от того, что привычное чувство облегчения, последовавшее за избавлением от раздражающей помехи, оказалось вдесятеро сильнее обычного.

Добравшись до городской площади, Элис снова увидела парящие в воздухе монеты, а заодно – призрачного вида голубой жакет, серые брюки, бледно-красные туфли и кое-какие предметы полупрозрачного нижнего белья, которые бродили в толпе почти что независимо друг от друга. Не каждый мог позволить себе покупать новую одежду так часто, как хотелось, а в плане возможности согреться и сохранить пристойный вид эти наряды явно были лучше, чем отсутствие одежды как таковой. Несмотря на всю скрупулезность своей подготовки, Элис зажала рукав своего жакета между большим и указательным пальцами, убедившись в том, что ткань ничуть не утратила своего присутствия. Если она не стала жертвой непростительного мошенничества со стороны портных, то материал для ее одежды был добыт, соткан, разрезан и сшит максимум в течение десяти-двенадцати дней.

Она остановилась, чтобы осмотреть расположенные по соседству здания. Элис доводилось слышать, что «подлинное искусство», по мнению некоторых уважаемых художников, могло быть создано лишь при помощи пигментов, очищенных до состояния одной-единственной фракции, находившейся в одной фазе с телом художника; подобное творение жители его города могли бы лицезреть год-два, после чего оно бы постепенно сошло на нет – однако вывески большинства заведений, к счастью, были изготовлены людьми более практичного толка, так что названия митонских ресторанов и таверн были прекрасно виды даже столь нежеланному гостю. Элис обходила одно заведение за другим – поначалу нерешительно, опасаясь зайти внутрь и стараясь принять решение, исходя из того, что ей удавалось разглядеть с улицы. Но затем она, наконец, набралась смелости и, проследовав за одним из посетителей, быстрым шагом вошла в створчатые двери пивной «У Лидии».

Передний зал был уставлен лавками и длинными столами. На каждом столе были разложены керамические тарелки и кружки – и на мгновение ей даже показалось, что вся эта посуда могла попросту остаться от вчерашнего ужина. Но чтобы развеять эту иллюзию, хватило первой поднявшейся в воздух кружки. Вскоре Элис могла представить не меньше десятка более экспрессивных посетителей, которые то жестикулировали своими напитками, то тыкали керамическими вилками прямо в воздух. Еда оставалась невидимой, что, по всей видимости, указывало на ее свежесть, однако из каждой запрокинутой кружки непременно выливалась часть жидкости, которую не успел задержать рот пьющего; она ненадолго собиралась в лужицы, а затем стекала по прорезанным в полу желобкам.

Более людного места и желать было нельзя; Элис оставалось лишь надеяться, что его популярность не спадет и до глубокого вечера – настолько, что отследить приход и уход абсолютно всех посетителей будет попросту невозможно.

Надворный туалет, как и подобает таверне с щедрыми спонсорами, состоял по меньшей мере из четырех приватных кабинок. Элис невольно задержалась у входа, опасаясь, что может привлечь внимание к своему чересчур долгому присутствию, если раньше времени займет одно из мест. Она не сможет ни расслышать вопросов о своем самочувствии, ни – тем более – на них ответить, и ее обман тут же вскроется, если кто-то позовет доктора и выбьет дверь. Если же Элис просидит в кабинке так долго, что станет наполовину видимой, то первый же посетитель, заметивший этого «сортирного призрака», без труда перережет ей пути к отступлению.

Сделав несколько шагов назад, она остановилась у ведущей к таверне тропинки, чтобы по поднимавшейся пыли видеть, как приходят и уходят посетители. Убедившись, что научилась считывать поток людей, соотнося их прибытие и уход с недвусмысленным движением туалетной двери, Элис выждала момент, когда ее собственный вход должен был остаться незамеченным, после чего заняла место в четвертой кабинке.

Стоя у ямы, она поняла, что совершенно не чувствует митонских запахов; здесь с ее органом обоняния могли взаимодействовать лишь переносимые ветром частички дикой природы, а значит, с тем же успехом она могла бы стоять посреди девственной пустоши.

Долго это блаженное состояние не продлится, однако его постепенная утрата могла стать источником полезной информации. Как только она сможет в полной мере ощутить зловоние, подобающее ее окружению, Элис поймет, что по-настоящему добралась до Митона и готова на равных взаимодействовать со своими соседями в течение ближайших трех дней.

Отходя от туалета, Элис заметила в заборе дыру, которая вела аккурат на улицу. Секунду подумав, она решила не пользоваться коротким путем. Чем больше она будет красться и прятаться от взглядов прохожих, тем скорее вызовет их подозрение.

– То есть мы просто последуем вашему совету, и Дисперсия продолжится как ни в чем не бывало? – спросил мистер Пемберти.

– Какова бы ни была причина болезни, – возразил его оппонент, – обмен рукопожатиями с нашими соседями здесь ни при чем; так мы поступали испокон веков безо всякого вреда для себя.

– История, – возразила третий оратор, – не знает примеров болезни, которая могла бы сравниться с Дисперсией. А то, что мистер Уоткинс называет безвредным, на деле медленно подрывало защитные силы нашего организма. Нас склонили к беспечности, а теперь нам приходится за это расплачиваться. Если мы хотим быть в безопасности, то должны расчистить вокруг Митона куда большее пространство. Как минимум, нужно расселить Ритер, Салтон, Дрейвиль и Боннертон. Пусть их обитатели живут рядом с людьми, которые могут видеть их круглый год. И не говорите мне, что это жестоко или несправедливо! Они получат точно такую же выгоду, что и мы: избавив себя от Дисперсии, мы заодно освободим от болезни их самих.

По коже Элис поползли мурашки, но мнения окружавших ее людей, судя по всему, разделились; женщина в нескольких рядах от нее пренебрежительно загоготала, в то время как другие ответили одобрительными возгласами. Ее мать была права, предположив, что десятая годовщина изоляции подтолкнет митонцев к переоценке своего решения, но подобное ужесточение мер предсказывали лишь самые беспросветные пессимисты.

Мистер Уоткинс дождался тишины. – У вас есть какие-то доказательства, миссис Кенворт?

– Они в могиле моего сына, – с холодной яростью в голосе ответила она. – Точнее, в тех его частях, которые мы так и не смогли похоронить, потому что они отделились от тела и стали невидимыми.

– Никто из нас не отрицает, что эта болезнь – настоящая трагедия, – сказал мистер Уоткинс, смягчившись в знак сочувствия, но не желая отклоняться от темы. – Но где доказательства, что виной этому именно Ритер и Салтон? Мы десять лет держались от них в стороне, но ситуация ничуть не улучшилась – разве не должны мы признать более вероятным, что гипотеза мистера Пемберти оказалась ошибочной?

Мистер Пемберти поспешил высказаться в свою защиту. – Если какая-то часть вашего тела входит в состояние, представляющее смертельную опасность для всего организма, но при этом совершенно естественное для ваших соседей, что же еще, кроме контакта с этими пресловутыми соседями, могло склонить его к подобному безрассудству?

От досады мистер Уоткинс ухватился за край своей трибуны. – А когда у вас истончаются носки и появляются поры в металлических инструментах, в этом тоже виноват Ритер?

– Не разговаривайте со мной, как с ребенком! – резко ответил мистер Пемберти. – Мы все прекрасно знаем, что фракционированное вещество рассеивается само по себе.

– Само по себе! – Мистер Уоткинс радостно ухватился за его признание. – Ее никто никуда не «переманивает»; это исключительно спонтанный процесс. Единственная разница между живой и неживой материей заключается в том, что наши тела прикладывают активные усилия, восполняя запас своих строительных блоков, благодаря чему могут сохранять целостность куда дольше, чем любое вещество, которое мы, очистив, оставляем без присмотра. Конечно, если эти усилия не приводят к цели, все заканчивается катастрофой – но с какой стати нам винить в этом наших двоюродных братьев и сестер, которые жили рядом с нами в течение сотен лет? Которые явно контактировали с нами куда активнее – ведь иначе мы бы попросту не были родственниками, верно?

Публика взорвалась смехом, хотя Элис и заметила несколько человек, встретивших похабную реплику неодобрительным взглядом, а сам мистер Пемберти, она была готова поклясться, и вовсе покраснел.

– Достаточно проследить в прошлое любую родословную, – заметила миссис Кенворт, – и окажется, что все мы когда-то были дикими животными. Но это вовсе не означает, что мы должны так жить и сейчас.

Собрание шло своим ходом, и трое ораторов продолжали выдвигать доводы в пользу своих мнений, совершенно не желая уступать своим оппонентам. Всякий раз, когда слово брал мистер Уоткинс, Элис ощущала прилив надежды; его речь казалась ей настолько здравой, что непременно должна была убедить каждого из слушателей.

Наконец, женщина, все это время таившаяся где-то за кулисами, вышла на сцену и объявила, что собрание подошло к концу. Элис поднялась вместе с остальными, но когда люди начали покидать зал, она просто стояла, продолжая пристально разглядывать сцену в попытке понять, как поступят ораторы. Мистер Уоткинс и миссис Кенворт остались, чтобы пообщаться с окружившими их остатками публики, но мистер Пемберти исчез без следа.

Элис вышла из конференц-зала и, шагая по своим же следам, вернулась на Кизиловую улицу. Большую часть пути по тому же маршруту следовала и значительная часть разошедшихся слушателей, и Элис, не надеясь узнать кого-нибудь из них со спины, все же ускорила шаг, нацелившись на самого быстрого из оказавшихся в ее поле зрения людей. Время было уже довольно позднее, и Элис не могла рассчитывать на то, что ей откроют, когда она постучит в дверь под номером 17, но искать другое прибежище ей было негде.

Она догнала мистера Пемберти, когда тот уже поднимался по ступенькам своего дома.

– Отец! – прокричала Элис. Ее голос показался жалобным даже ей самой, а самообладание неожиданно дало трещину.