Читаем Динамическое напряжение онлайн бесплатно
А. М. Зверев. Динамическое напряжение // Курт Воннегут. Сирены Титана. — М.: Пресса, 1993. — С. 5-16.
Долгое время книги Курта Воннегута были известны только самым дотошным читателям американской прозы. Публикуемые непрестижными издательствами, они терялись среди бесчисленных произведений, по внешним признакам относимых к научной фантастике. Появившийся в 1963 году роман «Колыбель для кошки» не привлек внимания ни одного рецензента.
Резко и неожиданно переменилась творческая судьба Воннегута шесть лет спустя, когда вышла «Бойня номер пять». Её успех был полным и безоговорочным: огромные тиражи, споры за право экранизации, инсценировка. За Воненгутом начали охотиться интервьюеры, его завалили письмами новоявленные поклонники. Особенно много их было среди молодежи, считавшей, что никто не выразил её взгляды и представления лучше, чем этот далеко уже не юный прозаик, у которого за плечами была война, немецкий плен, восемь лет службы в прославленной корпорации «Дженерал электрик» и ещё шестнадцать, отданных — без зримого вознаграждения — литературе.
Законы книжного рынка хранят в себе элемент тайны. Трудно до конца объяснять неожиданные взлеты популярности и наступающее ей вслед охлаждение. Но в данном случае сказались совершенно объективные причины, приведшие Воннегута в считанные мгновенья от безвестности к славе.
Шла война во Вьетнаме, самая непопулярная из всех, которые когда-либо вела Америка. Выражая мнение тысяч противников этой войн, Воннегут в интервью заявил, что, подобно Хиросиме, «она заставила нас всех осознать, до чего мы жестоки». А кроме того, «она лишила нас иллюзии, будто мы способны контролировать действия собственного правительства... Вьетнам показал, что рядовому человеку не дано каким бы ни было образом воздействовать на власть, хотя бы он прибегал к актам гражданского неповиновения... Властям всё это было безразлично... Тяжелый, травмирующий урок».
В «Бойне номер пять» самые впечатляющие эпизоды связаны с изображение другой войны, той заключительной её стадии, когда могущество Германии окончательно подорвано и быстро приближается развязка. 13 февраля 1945 года авиация союзников в два-три дня часа массированными налетами стерла с лица земли Дрезден, город, где фактически не было оборонных объектов. Погибло более ста тридцати тысяч жителей — печальный рекорд за всю европейскую историю. Военнопленный Воннегут уцелел лишь от того, что работал на бойнях, где глубоко под землей была холодильная камера. Когда на следующий день его вывели разгребать развалины, вокруг всё напоминало ад, только пострашнее, чем на старинных фресках.
Воненгуту был двадцать один год. Впоследствии он много раз повторял, что напрасно считают, будто потрясения дрезденского апокалипсиса сформировали его как личность, как писателя, — для этого он был слишком молод и незрел. Но всё равно, нельзя представить себе, что бы прославленный американский прозаик создал книги, известные теперь повсюду в мире, если бы в его жизни не было той февральской ночи, когда погиб Дрезден.
«Осознать, до чего мы жестоки», эта ночь помогла с наглядностью самого неоспоримого свидетельства. И она же открыла абсолютную неподконтрольность власти, которой нет дела до естественных, разумных человеческих побуждений. перед лицом стратегической необходимости эфемерными становились любые усилия противостоять вышедшей из берегов стихии массового убийства, гибели и разрушения. Человек оказывался либо обреченной жертвой, либо бесправным механическим исполнителем чьей-то бездушной и злой воли.
Об этом и рассказано в самой знаменитой книге Курта Воннегута. Вышедшая в 1969 году, она оказалась необыкновенно созвучной тогдашнему умонастроению. Вьетнамская война, продолжавшаяся мощному движению протеста, нанесла глубокую травму общественному сознанию. Вместе с похоронками в США приходили документальные подтверждения духовной и нравственной деградации, озверения вчерашних подростков, отправленных за тридевять земель в джунгли, чтобы с автоматами в руках охранять дряхлый сайгонский режим, ещё одного «Апокалипсиса сегодня», как назвал свой фильм о Вьетнаме режиссер Френс Коппола.
И крепла уверенность в том, что традиционные либеральные верования обанкротились, что нет нет никакой возможности обуздать высоко взметнувшуюся волну насилия, что власть действует, руководствуясь лишь собственной антигуманной логикой, а личности не на что рассчитывать в конфликте с этой обезумевшей властью. Духовно уцелеть , оставаясь человеком среди бесчеловечного мира, можно только, использовав единственный шанс: противостояние духа, особое устройство сознания, необходимое воспитывать так, что бы туда не проникали губительные веяния из окружающей реальности, в которой более нет ценностей, внушающих надежду.
Такое мироощущение простодушно, но необыкновенно точно сформулировал один из героев Воннегута, сказав: «Черт побери, приходится быть добрым». Просто ради выживания.
Целое поколение выросло с твердой уверенностью, что это и есть конечная истина жизни. Воннегут стал писателем того поколения, выразив его чувства и мысли достоверно, целоcтно, ярко — как никто больше.
Меж тем он никогда не предназначал себя к роли художника, где обретает свой голос и воплотит свое представление о действительности послевоенная Америка. Курт Воннегут — сын архитектора, которому родителю могли обещать не так уж и много: скромный колледж да профессию отца. Он, однако, предпочел химию. Много лет спустя, когда имя Воннегута приобретает широкую известность, университет, где учился будущий писатель, присудит ему учебную степень, но не как ученому, а как литератору, обогатившему знание о человеке. «Колыбель для кошки» сочли достаточно серьезным вкладом в сокровищницу такого знания, и автор получил ученую степень магистра антропологии.
Сюжет вполне воннегутовский по своей аналогичности на грани абсурда. Однако занятия химией, а особенно годы, проведенные в «Дженерал электрик», не прошли бесследно для творчества американского писателя. Гораздо раньше тех многих, обладающих литературным престижем, Воннегут понял, какой драматический материал таит в себе реальность ХХ века, «века науки». И эта реальность подсказала конфликты его лучших книг.
Подобно большинству своих сверстников, Воннегут пережил период безоговорочной веры в творческий и социальный потенциал науки, а вслед за тем — период полного разочарования в ней, неприятия, граничащего с технофобией. Об этом он говорил в речи перед студентами по выходе «Бойни номер пять»: «Мы только и слышали, что научная мысль сделает нашу жизнь необыкновенно приятной и счастливой. А получилось так, что высшее завоевание научной мысли было сброшено на Хиросиму... С тех пор я остаюсь пессимистом — твердым, хотя и не во всех случаях взирающим на мир с безнадежностью».
Но не только шок Хиросимы вызвал такую перемену взглядов. Это была кульминация, а сам процесс пересмотра и представлений о возможностях науки начался раньше, и был связан, с кризисом идеологии «технократического утопизма», одно время необыкновенно влиятельной, потому что она внушала иллюзию, будто с прогрессом науки, с триумфами автоматики, кибернетики будут найдены решения мучительных, вечных проблем человеческого бытия. Иллюзия, кстати, оставалась стойкой и после Хиросимы. Воннегут вспоминает, что его сослуживцы по «Дженерал электрик» были убеждены, «Не сегодня-завтра кто-то получит фотоснимок самого Господа Бога, и продаст негатив журналу, пропагандирующему достижения новевшей механики».
Самому ему были понятны причины, порождавшие этот наивный энтузиазм. Отрочество и юность Воннегута совпали со временем Великой Депрессии, неслыханного жестокого экономического кризиса, который охватил западный ми в 3-е годы. Люди той поры терялись от повседневных лишений, массовой безработицы, развала, хаоса, и нужны была хоть какая-то надежда, что со временем жизнь всё же войдет в нормальное русло, а надежды естественно связывалась с успехами науки и техники — больше её связывать было не с чем. Ведь и в самом деле немыслимо, что в наше столетие, в этот блистательный век, когда человеческий гений одерживает одну победу за другой, оставались голодные и бездомные, а человек, сталкиваясь с законами социальной жизни, порождающей столько горя, чувствовал себя беспомощным. Значит, все дело просто в неумении распорядиться огромными возможностями, появившимися с прогрессом науки. Профессиональный менеджер, технократ современной жилки должен взять на себя заботу о благоденствии людского сообщества, твердой рукой насаждая — везде и во всем — рационалистический принцип, чтобы в итоге каждый получил свою долю безоблачного счастья.
Философ Боконон в последней главе «Колыбели для кошки» подводит такой итог собственным размышлениям о мире: «Будь я помоложе, я бы написал историю человеческой глупости». В каком-то смысле книги Воннегута и стали этой историей — печальной, как ни забавны отдельные ее эпизоды.
Традиция, которой он следует, — одна из древнейших в мировой литературе, восходит еще к Лукиану. Питая творчество Эразма Роттердамского, Вольтера, Франса, позже, в XX веке, она пережила свое второе рождение, вызвав невиданный расцвет «шутовской» литературы, где повседневная жизнь смертных предстает карнавалом дураков.
Воннегута можно по праву признать наследником этой традиции. Но необходимо существенное уточнение: речь у него идет о' «глупости» особого рода, ставшей неотъемлемой чертой нашего столетия. Это «глупость» слишком короткой памяти и слишком беспочвенных упований. «Глупость» технократического сознания, отбрасывающего принципы гуманизма ввиду их практической неприменимости. «Глупость», которая способна поставить мир перед реальной угрозой катастрофы.
Долгие годы произведения Воннегута воспринимали как литературную футурологию. Это неверно. Хотя действие у него нередко переносится на несуществующие планеты или в немыслимо далекие времена, художественная ткань этих сказок технической эпохи состоит из конфликтов и проблем, слишком актуальных именно для нашего времени. От предвидения здесь протягиваются многочисленные нити к живой действительности.
Так было уже в первых книгах Воннегута, включая «Сирены Титана» (1959). Изобретенная Воннегутом планета Тральфамадор представляет собой как бы кривое зеркало, укрупняющее пропорции, чтобы с наглядностью обнаружилась вся «глупость» происходящего на земле. Вслед герою «Сирен Титана» Константу на Тральфамадор попадает и любимый персонаж Воннегута Билли Пилигрим из «Бойни номер пять», и образ особой реальности, которая воцарилась на этой планете, приобретет завершенность.
Эта реальность внешне необыкновенно привлекательна, а на поверку страшна своим абсолютным бездушием. Никаких противоречий, конфликтов, а тем более жизненных трагедий на Тральфамадоре быть не может, поскольку здесь господствует строго рациональный взгляд на вещи. Секрет беспредельного внутреннего спокойствия тральфамадорцев чрезвычайно прост. Для того, чтобы обрести его, надо всего лишь стать машиной — иными словами, отказаться от наивных попыток понять, почему жизнь людей полна превратностей и разочарований, а течение истории изобилует вспышками нетерпимости и водоворотами войн.
Время для тральфамадорцев есть чисто физическое понятие, и его нельзя ни объяснить, ни предугадать. Оно такая же лишенная всякого человеческого содержания реальность, как цепочка вершин горного хребта: мгновение следует за мгновением столь же закономерно и необратимо, как вершина сменяется вершиной, а человек «просто застыл в янтаре этого мига», который бессмысленно пытаться изменить или предотвратить.
Бессмысленно пытаться помешать летчику-испытателю нажать кнопку и тем самым взорвать галактику. Бессмысленно учить добру и противодействовать творящим зло. Каждый момент имеет определенную «структуру», и ее никому не изменить. «Ни начала, ни конца, ни напряженности сюжета, ни морали, ни причин, ни следствий» — характеристика романов, которые читают на Тральфамадоре, приложима и к самой жизни на планете, где технократическая рациональность одержала конечную победу.
Велик соблазн прочесть «Сирены Титана» как еще одну антиутопию, какими богата литература XX века, — достаточно назвать «Мы» Е. Замятина, «О дивный новый мир» О. Хаксли или книги Дж. Оруэлла, у которого Воннегут, по собственному признанию, многому научился. Конечно, элемент антиутопии в этом романе, кап почти во всем созданном писателем, есть, но не он доминирует. «Сирены Титана» сам Воннегут характеризовал как попытку понять, отчего такой силой обладают над людьми «беспочвенные надежды на коренное переустройство своего удела... совершенно детские по своей наивности мечты». Фигура Уинстона Найлса Рамфурда, предающегося подобным мечтаниям особенно страстно, занимает в романе место не менее важное, чем фигура похищенного на Тральфамадор авантюриста Константа: перед нами как бы двуединый центральный герой, и многое сказано уже этой сближенностью основных персонажей. Оба они — и Констант, и Рамфурд — люди, по сути, одного и того же склада, одной и той же идеи: им нужна деятельность, а не созерцание, их влечет эффективность, инициатива, не ведающая никаких сомнений, ощутимый результат, зримая польза. Понятия вины, ответственности, сострадания, милосердия для обоих остаются не более чем пустым звуком и только препятствуют уверенному движению по путям, ведущим к раю. А рай для них — это обесчеловеченные будни Тральфамадора.
Подобная философия жизни, начиная с первых же написанных Воннегутом страниц, сделается для него главным объектом критики, — очень последовательной и серьезной, пусть она скрыта за комедийными приемами, расцвечена юмором, который, впрочем, уместнее назвать висельным, чем беспечным.
* * *
