Читаем Дилетант. Дилогия онлайн бесплатно

Исторический роман сочинял я понемногу, пробиваясь как в туман от пролога к эпилогу… вертелось в голове… Вот же вертится всякая чушь,.. или не чушь? Я где-то это слышал… Где я это слышал? – мысль, скользкая и вязкая, как кисель, нет скорее как жидкий гудрон, опять куда-то плюхнулась и… я проснулся.

Свет пробивается сквозь… блин, как же это называется?.. Занавески, шторы?.. Ранний-ранний рассвет.

Однако нас не слабо приложило. Оп, уже думаю про нас двоих, хотя я вроде бы здесь один.

ОДИН!!! М-М-М…

Дикая тоска, такая дикая, что впору в петлю.

Вдох, выдох, вдох, выдох. Глубокий вдох, выдох. Десять глубоких вдохов и выдохов.

Успокойся, изменить ничего нельзя, всё, ты умер. У-ме-р! Прими как данность. Все умирают, все. Вот и твоя очередь пришла. Просто пришла твоя очередь. Да и пожил ты вполне, ну может быть и не вполне, но умереть в 65 уже вроде бы и не стыдно. Тем более, как и хотел – ещё вполне самостоятельным, без маразма, не отягощая жизнь близких своими болезнями.

Всё? Паника прошла?

Да, вроде можно адекватно мыслить.

МЫСЛИТЬ! А попроще? Вот, вполне – можно спокойно осознать то, что произошло. И так!

Вчера я ехал… (А куда я ехал? или не вчера? Или не я?). Охренеть…

Спокойно. Всё с начала.

По всей вероятности в своей реальности (а эта тогда реальность чья?) я погиб – помню приближающуюся кабину MANа, помню как кручу руль, давлю со всей дури на педаль тормоза, а в голове мысль – хорошо, что в машине один.

Этому тоже здорово досталось, но всё же жизненно важные органы остались в более-менее целом состоянии.

Поручику конечно капитально не повезло (или повезло) – шутка ли – попасть под ядро. Наверняка впереди всех бежала, а как иначе – героем ведь хотел стать, небось.

Что думал в этот момент поручик, не знаю. И, по-видимому, не узнаю никогда. Судя по всему, от болевого шока он умер. Не мудрено – мало того, что ему оторвало обе ноги, так ещё и откинуло назад и хорошенько грякнуло об мёрзлую землю.

Вот тут-то где-то мы с ним и пересеклись.

Куда же попал я?

Да уж, попал так попал – это, по-видимому, параллельная (или перпендикулярная, или… ну в общем, другая реальность.

А почему ты так думаешь? Может это просто тебя так назад во времени забросило?

Может… но… не знаю. На ум приходит только какая-то теория множественности пространств и измерений (кажется так… или не так?) вроде бы какого-то немца (хотя, скорее еврея), толи Гильберна, толи Гильберта, а может и вовсе Шмидта. Так вот, у этого пространства (хотя правильнее будет, наверное, просто – пространство) не три, и даже не четыре, а бесконечное множество измерений. А главное что, согласно этой теории, пространство обладает неограниченной ёмкостью – всё прошлое и будущее умещается в одной точке пространства, точки пространства колеблются, как атомы в кристалле и могут вроде бы меняться местами… Вот как-то так. Читал об этом когда-то,.. наверное в детстве – детские воспоминания почему-то чаще других приходят в голову. А может всё и не так, но других объяснений у меня нет, поэтому будем считать это именно так.

– Тогда получается, что героический поручик валяется в реанимации где-нибудь в Пензе 21 века?

– Может быть, может быть… нет, то есть если он в реанимации то, скорее всего в Пензе, отъехал я от неё километров 15, но,.. судя по моим воспоминаниям, от моей тушки вряд ли что целого должно было остаться. Хотя… Но куда-то же поручик делся… ну, то есть его сущность, душа, если хочешь, куда-то ведь делась?..

Так, об этом подумаем позже, а то голова уже пухнет.

Да, а зовут-то меня, обалдеть – Ржевский Александр Фёдорович, да, да – поручик Ржевский.

Выяснил это я вчера.

Нет, не кода очнулся, а кода сумел для себя уяснить что, где, когда и какого хрена со мной произошло. Сначала я хотел симулировать полную немоту и амнезию. Ну а что делать? Очухиваешься фиг знает где, всё болит (а я с начала и не понял, что ног то у моего тела и нет), обстановка вокруг незнакомая, да не просто незнакомая, а какая-то… которой не должно быть.

И так. Вчера

…Пришёл в себя я как-то плавно, как проснулся.

Первая мысль – что со-мной? И какая-то необъяснимая, вроде бы беспричинная, тоска. Следующая мысль появилась вместе с болью. Боли я обрадовался – значит выжил.

Обстановка незнакомая. Явно уже день. Комнатка небольшая, потолок дощатый, видно, что доски достаточно старые, когда-то белились известью. На стенах бумажные обои в какой-то цветочек, причём создаётся впечатление, что эти цветочки ребёнок рисовал, кровать, на которой лежу видимо деревянная, по крайней мере, я вижу деревянную заднюю спинку, простую, без каких-либо финтифлюшек. Всё. Ах, да, окно. Окно небольшое, двустворчатое, а вот ручки такие я никогда не видел, если это они так сделаны под старину, то как-то не вяжутся с, мягко говоря, скромностью (если не бедностью) комнаты.

Где это я?

На стуле рядом с кроватью сидит и что-то шьёт какая-то тётка в… чёрт знает в чём… и,.. твою ж танковую дивизию, да она же босиком.

Ну, босиком и босиком, что такого?

Да как-то… я такие ступни женщины видел только в детстве, когда гостил у бабушки в деревне – ноги женщины, которая ходит босиком с апреля по октябрь. Она по стерне может ходить босиком…

Тётка почувствовав, что на неё смотрят, подняла на меня глаза.

Это была женщина лет,.. я никогда не угадывал возраст женщин. Понимая, что передо мной сельская жительница, я бы ей дал лет 50.

Во взгляде женщины мелькнуло удивление, тут же радость, она вскликнула что-то типа – Ах, – и выбежала из комнаты, крича:

– Барин, барин опамятовался…

Твою ж танковую дивизию… это я что? Это я барин?

Слов нет, приятно проснуться так утречком под ласковый шёпот:

– Барин, кушать подано…

Но куда приятнее для меня было бы проснуться в собственной постели под противное кукареканье будильника мобильного телефона.

Стало быть, что?

А стало быть, парень, ты преставился и твою сущность куда-то вселенский разум зафиндюрил.

Зачем? Да может и незачем, может у вселенского разума есть свои физические законы и человеческая сущность, как часть вселенной, пусть микроскопическая, но часть, тоже вливается после физической смерти материального тела в общую энергетическую составляющую…

Нет, что-то в этой теории ещё сыровато… Ладно, потом подумаем.

Так, продолжим осмотр – лежу я на кровати, надо мной в углу какие-то иконы, да собственно я лежу под иконами. Умирать, что ли положили?

Болит, да, что болит? Ё,.. да ног я не чувствую…

Пытаюсь поднять правую руку, слабость, но поднять до лица удаётся. Рука тонкая, исхудалая и… не моя, но к этому почему-то я отношусь спокойно.

Так, дальше. Почему не чувствую ног? Пытаюсь поднять одеяло, вернее перину. И лежу на перине, и укрыт периной. Ткань какая-то… плотная… лён? Удаётся, с трудом, но удаётся откинуть эту гору. Подо мной тоже льняная простыня. На мне рубашка, ха, ночная? Я такие никогда не носил… из под рубахи торчат два неровных обрубка…

Шок.

Нет, сознание я не потерял, но увиденное так меня шокировало, что какое-то время я просто не мог осмыслить своё положение. Паники не было. Видимо мозг ещё не до конца осмыслил случившееся.

Я – калека! Охренеть!… Оторвали Ваньке встаньку!

Додумать не успел.

В комнату вбежал колоритный здоровенный мужик, глянул на меня как-то странно. Что-то детское, какой-то щенячий восторг, какая-то отчаянная радость отразилось в его светлых глазах. Это никак не вязалось с его видом. Всё это длилось мгновенье. Он упал перед кроватью на колени, обхватил меня своими ручищами и… зарыдал.

Вот это да. Как-то сейчас я не ожидал такого пассажа. Всего минут пять- десять я в сознании нахожусь, мне бы в спокойствии осмыслить случившееся, а тут… Кто это? Отец? Наверное, да, так плакать может только отчаявшийся, любящий человек. А кто так беззаветно может любить, как не родитель своё чадо.

Но тут мизансцена вновь изменилась, в комнату вошла женщина. Нет, не та, что я увидел, придя в себя. В комнату вошла Хозяйка. Именно так, с большой буквы. Властное, красивое, даже скорее породистое лицо, осанка… Да всё, буквально всё в этой женщине говорило о том, что она привыкла, нет не руководить, она привыкла повелевать. Однако в её глазах я тоже увидел неподдельную радость. Надо же как меня здесь любят… Да нет, не ври себе – ни тебя, а этого бедного юношу, чьё тело ты, в силу обстоятельств, занял.

– Ну, наконец-то, Александр Фёдорович, Вы пришли в себя. А то мы уже отчаялись, господин поручик – Сказала женщина приятным голосом и положила руку мне на голову. Рука полная, сильная и прохладная. Очень приятное ощущение. Температурка-то у меня наверняка есть, раз такие раны, значит и воспалительный процесс идёт. Поэтому прикосновение холодной руки было приятно.

– Ну полно, тебе Степан, полно. Ступай, распорядись, что бы для Александра Фёдоровича воду приготовили умыться, да поесть, что-нибудь более существенное, чем бульон.

Степан поднялся, вытер рукавом заплаканные глаза и вышел из комнаты со словами – Дык это мы, матушка, мигом спроворим.

Так, значит это не отец, а скорее слуга. Блин, да за такие искренние чувства и слугой как-то человека называть неудобно. Наверное, как у Пушкина в «Капитанской дочке», кто-то типа дядьки, который воспитывал барчука с детства и был ему и папкой и мамкой, и нянькой и старшим братом.

Ну а кто же эта женщина? Мать? Но меня называла по имени и отчеству, хотя может здесь так принято. Опять же, Степан её матушкой назвал.

Женщина подвинула к кровати стул и села. Опять положила руку мне на голову. – А жар-то ещё есть. Да, как и не быть при таких-то ранах. Слава Богу, опамятовались. – И она перекрестилась на икону.

– Что со мной случилось? – Ё,.. голос еле-еле слышно, кое-как выговорил, горло сухое, слова изо рта приходиться выталкивать. – И, если можно, дайте попить, пожалуйста.

– Да, да, конечно. – Она поднялась, подошла к столику (а я его и не заметил) справа от кровати и налила в стакан из кувшина воды, затем наклонилась надо мной, просунула левую руку под мою головы, приподняла её и стала меня поить. Движения её были привычные, видимо делала она это не раз.

– То, что Вы не помните, что с Вами случилось, это естественно. Такое потрясение, которое на Вашу долю выпало, те раны, что Вы получили, как говорит Нестор Максимович, должны были Вас убить. Максимȯвич Нестор Максимович, – это врач которого я с собой привезла. А Вы, мой мальчик, слава Богу, выжили. – Она опять перекрестилась. – В Вас попало ядро во время штурма Измаила.

Оба на! Измаила! «Времён Очакова и покоренья Крыма».

Ну, то что я в Росси, я догадался уже. А место, а время?

Теперь со временем разобрались – конец 18 века. Измаил брали, кажется, в декабре толи 89 – го, толи 90-го. Блин, ну не помню точно.

Попало ядро. Нифигасе! Нехилый парень был, раз выжил. Ядром видимо парню ноги и оторвало. Как же он выжил-то, при зачаточном уровне полевой хирургии. Впрочем, что я могу знать о полевой хирургии 18 века, если и про 21 век ничего сказать не могу, потому как абсолютный дилетант.

– Какое сегодня число? – Спросил я. Слова, после того как попил, вышли чуть легче.

– 18 марта.

Ого, три с лишним месяца! Нда…есть о чём подумать.

– А где я нахожусь?

Её глаза стали грустными, и где-то в глубине, в уголках, я заметил, наполнялись слезами.

– Бедный мальчик. – Она опять положила руку мне на голову. – В своём имении, в Алексеевском.

Эта информация пока ничего не даёт. Этих Алексеевских в России может быть не одна дюжина, если не сотня, если я, конечно, в России.

– А как я попал сюда?

– Это всё Степан. Он же был с тобой и в Измаиле и вёз тебя через всю Малороссию. Ну и я немного поспособствовала, кода Александра Васильевич мне отписал, что крестник мой тяжело ранен.

Ага, значит не мать, а крёстная. Надо же, какие обычаи. Крёстная, а как строго выполняет свои обязанности, или может я что-то пока не понимаю.

Стоп. Прозвучало что-то важное… Алексанра Васильевич,.. какой Александр Васильевич? Суворов? Ну да, сейчас Суворов будет писать про какого-то поручика. Да нас, небось, погибла там не одна дюжина, а уж ранена так вообще не одна сотня.

Ладно, об этом подумаем.

Но подумать не дали.

В комнату вошёл Степан.

– Ваша сиятельство, позвольте умыть Лександра Фёдорыча?

Сиятельство? Ого! Стало быть, княгиня или графиня, к баронессам вроде бы должны обращаться по-другому. Это если как в моём прошлом. Вернее, если это как в прошлом моей реальности. Опять же, очень вольное допущение, всё может оказаться и сложнее и проще…

Женщина вышла. Степан занёс лавку, поставил перед кроватью и вновь вышел, но через секунду вернулся с деревянным… ведром? тазиком?

Тут я хотя бы смог его получше рассмотреть – здоровый такой мужик, с бородой, волосы русые, нос крупный, кисти рук как совковые лопаты. Рост определить я не смог, трудно это сделать в лежачем положении, но, заходя в двери, он пригибался. Одет,.. а как это называется? Ладно, потом разберёмся, На ногах,.. ноги не вижу.

– Степан, кто это был? – обратился я к нему полушёпотом.

– Так известно кто, – в голосе его почувствовалось удивление, – Крёстная Ваша, княгиня Екатерина Романовна Дашкова.

Вот это да! Княгиня! Дашкова!

При всей моей тёмности, про Дашкову я знал. Ну, кое-что знал.

Знал, что она была подругой Екатерины II, участницей дворцового переворота 1762 года, единственной женщиной-директором академии наук.

Конечно, Дашковой Суворов мог писать о ранении её крестника.

Пока я размышлял над складывающейся ситуацией, Степан закончил приготовления к моему туалету. Аккуратно с меня была снята… наверное всё таки ночная рубаха и я смог немного увидеть принадлежащее мне тело.

Гм… нда, зрелище так себе.

А что ты, блин, хотел увидеть? Три месяца без движения, питание – только видимо жиденький бульончик. Кожа и кости. Вот пролежней нет – это хорошо. Обрубки ног уже зарубцевались, рубцы, сколько смог рассмотреть, какие-то толстые, синие. Правой ноги нет почти по самое колено, левой осталось малость побольше. Хорошо, что колени целы, всё-таки легче будет протезы придумать.

Блин, ещё одно!.. Степан начал протирать мокрым,.. наверное это рушник, мою левую руку – трёх пальцев на ней не было… Ну, после ног это уже воспринялось как-то вяло.